Шрифт:
– Тебе бы хотелось ее купить?
– На какие деньги?
– А если я тебе ее подарю?
– В честь чего это?
В их семье было принято делать подарки только по определенным случаям.
– Скажем, чтобы отметить наш переезд сюда.
– Как хочешь, – сказал Ален и, помолчав, добавил: – Спасибо.
Ему не терпелось вновь остаться одному и слушать музыку.
Эмиль чуть было не занялся любовью. У него возникло такое желание, пока Бланш раздевалась с присущей ей привычной пристойностью. Он заколебался. Он знал, что хотел он не ее, а женщину вообще, любую женщину, кроме нее, женщину которая...
Он злился на себя за то, что – пусть даже и на миг – примешал Бланш к этим смутным мыслям. Она лежала рядом с ним, ее тело было горячим, и когда он поцеловал ее, то ощутил немного влаги вокруг ее губ.
– Ты специально оставил окно открытым? – спросила она.
– Душно. Если разразится гроза, я встану и закрою, – ответил он, сам так не думая, ибо даже гроза не разбудила бы его жену.
– Спокойной ночи, Эмиль.
Была ли та, другая, уже в своей постели за перегородкой? Была ли она занята чтением детектива при свете ночника – почему-то он воображал себе, что это именно розовый свет?
Он также воображал себе комнату, весьма отличную от их собственной, очень широкая низкая кровать, покрытая атласом, глубокое кресло, хрупкая мебель из древесины с шелковистым отливом. Он был готов поспорить, что телефон там белый, а на полу лежит светлый ковер.
На сей раз он не пытался бороться со сном. Его мозг работал помимо воли.
Была ли она темноволосой, как увиденный ими в окне мальчик, или к некоему «восточному» типу относился мужчина.
Была ли она тоже упитанной?
Эти образы не соотносились с голосами. Мужской голос, всегда немного ироничный, не отличался особой мягкостью, и казалось, что этот человек привык скорее повелевать, а не мечтать.
– Уолтер!
Это была она, совсем близко от перегородки, значит – в своей постели. Она зовет два раза, три, все больше повышая голос, но мальчик не слышит ее в своей комнате из-за музыки.
Эмиль «чувствовал» ее: вот она нащупывает носками ног свои шлепанцы, удаляется, идет разговаривать с сыном – ибо он мог приходиться ей только сыном, – и музыка внезапно прекращается.
Ее долго не было, и он узнал, что она снова легла, когда хлопнула дверь, а затем заскрипела кровать.
С одной стороны, у Эмиля есть уже заснувшая жена, прижавшаяся к нему бедром; у него есть сын, мебель, свой домашний очаг – скромная человеческая ячейка, которую он старательно выстроил.
С другой стороны – за перегородкой – женщина, которой он ни разу не видел, женщина, к которой посреди ночи присоединится мужчина, и, быть может, Эмиль услышит ее волнующий голос.
Он чувствовал, что разрывается, что он уже виноват, тогда как ничего еще не сделал.
Хотя его отец и был атеистом, Эмиля крестили, и он ходил на уроки катехизиса. С той поры он побывал в церкви всего несколько раз: на собственном венчании и на разных похоронах.
Все же у него в памяти еще оставались обрывки религиозных текстов, и он казался себе христианином, теряющим веру.
Его тянуло ко сну.
Глава четвертая
Стояло воскресное утро без колокольного звона, без старух в черном, уже с шести часов стекавшихся к мессе, без шествия по тротуару празднично одетых семей.
Наоборот, еще громче, чем в будние дни, ревели моторы, раздавались громкие возгласы. Люди набивались в машины. То на одном, то на другом этаже высовывалась из окна какая-нибудь мамаша и громко спрашивала у своих, не забыли ли они купальники или термос. Дети спорили из-за мест у окон, и в воздухе уже раздавались звуки пощечин.
Большинство направлялось к морю, некоторые – в лес, были, вероятно, и такие, кто ехал куда глаза глядят.
В то утро Эмиль Жовис спал долго, ощущая сквозь сон царившее в квартале оживление; когда же он встал, Бланш уже пылесосила в гостиной, стеклянные двери, которые вели оттуда на террасу, были широко распахнуты.
Он поцеловал ее в щеку. Они редко целовались в губы. Для них это являлось прелюдией к сексуальным отношениям, и им бы показалось, например, непристойным обмениваться подобными поцелуями в присутствии Алена.
– Хорошо спалось? – спросила она у него.
Он ответил утвердительно, что было неправдой. Он действительно пытался заснуть. Но до него донеслись голоса, поток ругательств, скабрезности.
На сей раз он старался не слышать их. Ему удавалось уснуть на какое-то время, пока его снова не будил какой-нибудь стон или крик. Ему казалось, этой сцене не будет конца. Она уже переходила в кошмар. Неужели те, за стенкой, так и не устанут от этой комедии? Ибо он был просто не в силах вообразить, чтобы два нормальных человека...