К благодатным дарам старчества относится также дар утешения и сострадания. О преподобном Паисии (Величковском) жизнеописатель свидетельствует: «Таковое же дарование име, яко и самаго унылаго словесы воздвигнута к ревности можаше, и печальнаго утешити… и не отхождаше от него неисцелен никтоже». «И егда кий либо брат скорбен внидет в келию старцеву, то он… сам начинаше беседу к нему… и сладчайшими и утешительными словесы своими отвождаше ум его от скорби… и утешаше… сего толико, яко укорити ему себя и скорбь свою, ея же ради прииде, от радости духовныя словес его… и видев душу свою мира и радости духовныя исполнену… радуяся отхождаше, благодаря Бога… Призывает брата, не да укорит, или поносит, не да запретит, но да утешит его, и умиротворит сердцем и душею» [475] . Подобное рассказывали о прп. Амвросии Оптинском: «Батюшка с тебя скорбь-то, как шубу, снимает» [476] . Замечательные образцы искреннего сострадания к скорбящим встречаются в письмах прп. Макария Оптинского: «Ваши скорби и болезни… и нам больны» [477] . «Письма ваши вчера прочитал, и уже, как всегда случается, после сего ночь не спал». «Я… за других очень скорблю, получая письма скорбные, и не могу им помочь» [478] .

При исследовании старческого служения иногда возникает вопрос о том, каким образом старцы могли совмещать в себе внутреннюю молитву, требующую внимания и отсечения всех помыслов, и постоянное общение с людьми, сопровождаемое сильным воздействием их греховности.

Действительно, для неопытного наставника духовное окормление других может быть душевредным. Особенно опасно для неискусного старца принятие откровения помыслов. Предостережения об опасностях и трудностях принятия помыслов неоднократно встречаются в святоотеческих писаниях [479] . Так, прп. Нил Синайский сравнивает принимающего исповедь с умывальницей: «Если будем соделывать чистыми деяния приходящих, то, конечно, необходимо и самому ему стать причастным некоторой нечистоты. Так и умывальница, очищая руки умывающего их, сама принимает в себя нечистоту его. И тому, кто рассуждает о страстях и в других истребляет подобные скверны, невозможно миновать того, чтобы не оскверниться; потому что самое памятование обыкновенно оскверняет мысль говорящего. И хотя не живыми красками напечатлевает образы срамного, однакоже надолго сквернит ум» [480] . Трудность и опасность принятия исповеди отмечает прп. Ефрем Сирин. Много «благоразумия и опытности требуется тому, кто вознамерился очистить скверну помыслов» другого. Слушающему предстоит двойная брань: «Во-первых, от того, что душа развращается воспоминанием слышанного, во-вторых, от того, что встретишь противление во вверившемся (духовном сыне), если мужественная душа не низложит страстей». Ибо «такой человек (духовный сын), когда по нерадению впадет снова в те же страсти, как на врага смотрит на избранного в наставники». Поэтому прп. Ефрем убеждает: «Если еще не сильно распален ты Духом Святым, то не желай выслушивать чужие помыслы» [481] .

Не только принятие помыслов, но и само пребывание на людях, в постоянных разговорах («в молве»), может повредить душевному устроению наставника. В письмах святых старцев можно встретить свидетельства о том, как тяжело дается им духовное окормление множества людей. Например, прп. Амвросий Оптинский писал: «Постоянно нахожусь на людском соборе и сборе и чужих дел на разборе… Видно, и меня, как неспособного к уединению, судьба исключила и вринула в молву людскую» [482] . «Старость, слабость, безсилие, многозаботливость и многозабвение, и многие безполезные толки не дают мне и опомниться. Один толкует, что у него слабы голова и ноги, другой жалуется, что у него скорби многи; а иной объясняет, что он находится в постоянной тревоге. А ты все это слушай, да еще ответ давай; а молчанием не отделаешься, – обижаются и оскорбляются» [483] . «Народ меня осаждает и не дает опомниться» [484] . «Не принимать нельзя, а всех принимать нет возможности, и сил недостает» [485] . Жизнеописатель свидетельствует: «Хотя и писал так смиренный старец о своем скорбном положении, однако понуждался по возможности принимать всех» [486] .

Но невозможное для человека возможно для благодати Божией. О прп. Льве Оптинском и его наставниках, старцах Феодоре и Клеопе, жизнеописатель рассказывает, что в период их пребывания на Валааме даже подвижники высокой духовной жизни «недоумевали, как эти старцы проводили целые дни в многолюдстве, беседуя с приходившими к ним ради советов духовных, и пребывали несмущенными». Однажды насельник скита обратился к схимонаху Феодору с вопросом: «Батюшка! Я блазнюсь на вас, – как это вы по целым дням пребываете в молве и беседах со внешними (с мирскими посетителями)? – Экой ты, братец, чудак! – ответил старец, – да я из любви к ближнему два дня пробеседую с ним на пользу душевную и пребуду несмущенным» [487] . Подтверждение и объяснение этих слов можно найти у прп. Иоанна Лествичника: «Должно остерегаться, чтобы собранного в пристанище не расточить в бурном море… Поистине велик подвиг благодушно и мужественно терпеть зной, и тишину, и томление безмолвия… Несравненно же большее дело – не бояться молв, но среди шума их сохранять небоязненное и неподвижное сердце, пребывая внешне с людьми, внутренне же с Богом» [488] . Жизнеописатель прп. Льва дополняет: «Впрочем, сей меры возраста духовного достигают немногие и непросто, а получают ее как воздаяние, за многие труды, наипаче же за смирение. И тогда-то, будучи промыслительно вызваны на подвиг служения ближним, могут приносить им великую духовную пользу, сами не вредясь нисколько от сообращения с другими. Таковы и были приснопамятные старцы о. Феодор и о. Леонид, – присовокупим к сему – и преемники о. Леонида, Оптинские старцы о. Макарий и о. Амвросий» [489] .

Как видим, подвиг старчества очень труден и посилен далеко не каждому подвижнику. Вести по пути духовного делания может лишь тот, кто сам прошел успешно этот путь. Даже подвижник, получивший без особых усилий благодатные дары за чистоту душевную, сохраненную им с детства, может не обладать способностью руководить другими: он опытно не знает зла, не прошел путем борьбы со страстями, а потому не видит зла и в других. Бывали случаи, когда такие старцы, будучи сами святы, вредили своим ученикам и даже вводили их в прелесть [490] . Поэтому свт. Василий Великий в правилах для монашествующих пишет: «Хотя наказание есть врачевание души; однако же не всякому позволительно наказывать, как и врачевать, а только кому дозволит настоятель, по долгом его испытании» [491] .

Итак, старчество – это особое служение, с древности существовавшее в христианской Церкви. На это служение вступают по призванию, после длительных аскетических подвигов. Старческое окормление распространяется не только на иноков, но и на мирян. Для своего служения старец наделяется дарами Святого Духа: рассудительностью и различением духов, прозорливостью, даром утешения. Учение старца – не его собственное, он всегда учит в духе Евангелия и «от отцов». Неотъемлемые черты истинного старца – искренняя христианская любовь к чадам, смирение, способность сострадать и утешать в скорби.

Преподобные (лат. sanctus) – это святые, подвиг которых заключался в монашеском подвижничестве [493] .

Восприятие аскетики как пути к достижению совершенства и истинной мудрости существовало и до появления христианства. Например, Эпикур († 270 до Р.Х.) призывал довольствоваться только необходимым, умерять свою плоть, победить страсти, чтобы получать истинное удовольствие от жизни. В представлении стоиков (IV–III вв. до Р.Х.) мудрец – это человек, полностью избавившийся от страстей [494] . У иудеев существовало назорейство, в котором тоже можно увидеть некий прообраз монашества.

Образцами этого подвига в Евангелии служат Матерь Божия, св. Иоанн Креститель, апостол Иоанн Богослов, св. Анна Пророчица, «достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет, вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь» (Лк.2.36–37).

Аскетическое подвижничество, пустынножительство и иные формы отвержения общепринятого жизненного уклада начали развиваться в эпоху гонений. Уже тогда «не все, предававшиеся аскетическим подвигам, жили в миру; некоторые из них, избегая соблазнов мира и гонений язычников, или же просто чувствуя склонность к созерцательной жизни, удалялись от мирского шума и подвизались в уединении, невдалеке от места своей родины. Здесь они могли свободно предаваться созерцательной жизни и богомыслию» [495] .