Парой сильных движений руки Харальда оказались заломлены за спину, грубый кляп погасил крик негодования. Для верности один из бравых хлопцев двинул громадным кулаком варягу под дых. Харальд обмяк, и его, как мешок с тряпьем, поволокли по переходам дворца.

Ворон горбился в седле. Его отряд уже третий день не знал ни отдыха, ни сна. В воздухе висело тягостное молчание. Еще никогда дорога домой не была столь тяжела. Отряд двигался медленно – конь Ворона едва брел. Но двигался не останавливаясь.

На все просьбы о привале Ворон отвечал глухим молчанием. Дружинникам его приходилось наскоро пополнять запасы воды из лесных ручьев, жевать сухой хлеб, не слезая с седла, урывками на ходу спать и спрыгивать с лошадок лишь тогда, когда малая или, хуже того, большая нужда заставляла их искать придорожных кустов.

И только Ворон не ел, не пил. Казалось, он умер на своем гнедом жеребце. Он будто мстил и себе, и дружине за позорный провал похода.

После того как паника в пещере улеглась, Ворон смог разглядеть и овчины, опаленные костром, и угли, светившиеся в пустых глазницах чудовищного черепа.

Не ясно было, как колохолмцы пробрались в пещеру, проскользнув мимо выставленных сторожей, не понятно было, что за чудной череп они нахлобучили на изваяние Перуна. Но ясно было главное – их провели. Разыграли дешевую комедию, напугали, как маленьких детей, и под шумок унесли-таки камни.

Возвращаться в город не хотелось, но иного пути не было. Гнаться за беглецами было бессмысленно.

Китеж встал средь дремучего леса, как всегда, неожиданно. Не зная дороги, пробраться к нему было невозможно. Но даже не все коренные жители твердо знали потайные знаки, которыми была отмечена тропа, ведущая к городу через болота и бурелом.

В небе светила полная луна. Перед городом серебряным зеркалом сверкала водная гладь озера. Коней через воду переправлять не стали. Для них на берегу озера был устроен загон. Дружина же погрузилась в лодки и заскользила к главным воротам, напротив которых был устроен причал.

Часовые на башнях, завидев возвращающихся, подали сигнал – над городом, как раскаты весеннего грома, зазвучали глухие удары: дружинный отрок что есть сил колотил в тяжелое деревянное било, висевшее близ городского святилища. Бумммм-бумммм-буммм…

Город встретил его тяжким молчанием толпы, собравшейся, несмотря на поздний час, у ворот. По мере того как вои заполняли площадку за воротами и несли первые нерадостные известия о погибших, тишину разорвали горестные крики жен и матерей, не дождавшихся своих мужей и сыновей.

Ворон прошел сквозь рыдающую толпу, склонив голову. В черных волосах его явственно посверкивала ранняя седина. Казалось, стены города, сложенные из саженных дубовых стволов, давят на него, а маленькие волоковые окошки крытых тесом изб и теремов смотрят с укором.

Утро следующего дня Ворон встретил в горнице княжеского терема. Солнечный свет играл на гранях хрустального греческого бокала, наполненного крепким, прозрачным как слеза медом. Это был уже далеко не первый бокал – и Ворон был уже изрядно пьян, когда в комнату вошел служка и поклонился.

– Чего тебе?

– Князь, бабка твоя Добронега велит тебе к ней явиться.

– Это еще зачем?

– Не сказывала, а просто велела передать, что ждет тебя.

– Не пойду. Так ей и передай.

– Она знала, что ты так ответишь. И велела передать тебе вот это. – Служка вынул из пояса небольшой предмет и положил на стол перед Вороном. Ворон нехотя взглянул.

Перед ним на гладко оструганных досках стола лежала маленькая глиняная уточка. В последний раз он видел ее лет десять назад, но сразу узнал: этот кривоватый бочок и не по размеру большой клювик. Воспоминания нахлынули, как весеннее половодье. Тогда ему было года четыре, и он, как все китежские мальчишки, учился плавать. Без этого умения в озерном городе невозможно было выжить. Маленький Ворон старался из всех сил, но наука эта никак не хотела ему покориться. Как только он входил в воду, будто тысячи холодных цепких рук начинали хватать его за ноги и тянуть на дно, в темные глубины, где средь бурых водорослей плавали огромные сомы, ждущие своей добычи – живой и сладкой человеческой плоти, где прекрасные русалки с зелеными волосами водят в призрачном лунном свете медленные хороводы, в царство водного царя, откуда живым нет возврата. При одной мысли о сомах Ворон начинал хватать ртом воду, кашлять и шел ко дну топориком. Дядька-воспитатель выхватывал его из воды, хлопал по спине, чтобы выбить воду, и усаживал на берег – смотреть, как другие мальчишки плавают и ныряют, широкими саженками пересекая во всех направлениях водную гладь озера. Было и стыдно, и обидно. Обидно даже непонятно почему, но обидно до слез.

Об этой горести узнала бабка Добронега. Она еще жила в городе, обладала статной фигурой, ходила в богатых, шитых золотом нарядах, но уже тогда слыла в Китеже сильной колдуньей.

Она позвала к себе внука, налила теплого молока, дала медовый пряник и обстоятельно обо всем расспросила. Ворон сначала отмалчивался, а потом, разомлев от молока и пряника, взял да и все выложил – и о сомах, и о русалках, и о водяном царе.

Добронега подумала некоторое время, усадила внука на колени и рассказала историю о смелой уточке. Уточка эта была непростой. Плавала она по волнам моря-окияна еще тогда, когда и земли-то еще в помине не было, а на свете была только одна вода. Но смелая уточка исхитрилась, нырнула и, хоть море-окиян был куда как поглубже нашего озера, смогла достать до дна и вынести на свет кусочек земли. От этого-то кусочка под лучами светлого солнышка и разросся большой наш мир с лесами и болотами, с полями и горами.