— Давно он тебя тут держит? — спросил я.

— Три часа. Думаю, они с этим толстым скоро пойдут и заключат гражданский брак.

— Мы уходим. Я его утащу.

— Не надо. У меня только тело мерзнет. Он счастлив. Пусть поиграет.

Я показал на ее глаз.

— Ты выпила, Люси? Немного навеселе?

— Здоровенная иранская баба из моей волейбольной команды. Ткнула меня пальцем в глаз. Теперь все двоится.

Я посочувствовал ей. Люси пожала плечами.

— Пиво оттягивает.

Люси перевела взгляд на маленькую киногруппу. Эпизод строился на одном спецэффекте: худой парень в жилете из зерен, приклеенных к голой груди, должен был подвергнуться нападению голубей. Камеры были наготове, но голуби не желали сотрудничать. Много зерен падало на землю, и птицам незачем было склевывать с него.

К нам подошла девица с жидкими волосами, в заляпанных краской джинсах. На своей рубашке она написала маркером «Продюсер».

— Вы у нас в кадре. Не могли бы отойти? — сказала она, глядя на Люси так, словно была оскорблена ее косметикой и блестящей шалью.

— Да, приблизительно, — сказала Люси.

— Простите? — сказала девушка.

Могла начаться перепалка, но тут раздались крики отца, такие громкие и взволнованные, что я подумал, будто на него напали.

Мы побежали к нему, но это была ложная тревога. Он выиграл партию, только и всего. Когда мы подошли, он все еще был в экстазе от своей победы.

— О, господи! — восклицал он. — О, боже, до чего же это приятно!

— Да, Роджер, вы мне устроили темную, — сказал Дуэйн. — Ну что, еще одну? На десятку?

Но отец еще не вполне насладился моментом.

— К черту оргазмы, — размышлял он, наклонившись к столу. — Куда им до ладейного окончания? Ей-богу, Уэйд, отчего это? Отчего такая радость — обыграть кого-то в шахматы?

— Музыка, — сказал жук. — Искусство и всякое такое. Ну — по десятке?

Поднялся предгрозовой ветер, и отец посмотрел на кружащиеся в воздухе листья платана. Мех воротника шевелился под его подбородком.

— Как тебе его пальто? — спросила меня Люси. — Он увидел его в витрине «Барни». Тысяча восемьсот долларов.

Отец взглянул на нас и снова повернулся к Дуэйну.

— Фишер сказал: «Шахматы — это жизнь», — объявил отец.

Дуэйн провел языком под губой.

— Фишер много чего говорил, — ответил он. — Говорил, что у него в зубах живут маленькие евреи.

— Они лучше жизни. В мире не получается покакать и не испачкать бумажку — если улавливаете мою мысль, — сказал отец. — В смысле, ты можешь обставлять меня всю ночь, но кончилась игра, а у тебя все равно зуб сколот, и сопля на вороте, и голова полна мусора, не дает уснуть всю ночь…

— Эй, ебена мать, повежливей, — сказал Дуэйн.

Пошел дождь, серебристо застучал по сухим листьям наверху. Редкие зрители разошлись. Другие жуки подняли недовольные лица к небу, потом сложили свои доски и спрятали в длинные чехлы с молниями.

— Итальянский, — сказал отец. — Я бы сходил в итальянский.

— У нас еще расчетец, Роджер, — сказал Дуэйн.

Потери отца составили сорок долларов, но Дуэйн не выглядел довольным, даже когда клал бумажки в карман. Потом он подставил ладонь под дождь; от капель на сухой коже возникали пятна потемнее. Он покачал головой.

— Дождь нам ниспослан с неба, — сказал он. — Но хочется послать подальше и его, и небо за то, что устроили ебену мать на этом бульваре.

Отец обратил на Дуэйна строгий отеческий взгляд.

— Вижу в вас любителя телятины, — сказал он. — Когда вас последний раз угощали тарелкой горячей телятины?

— Уже и не помню, — сказал Дуэйн.

— Вы идете со мной, — сказал отец. — Мы вас приведем в порядок.

— Роджер… — начала было Люси.

— Ой-ой, — озабоченно произнес отец.

Он смотрел на правую туфлю. Шнурок развязался, и отец, щурясь, смотрел на нас с Люси, озадаченный и подавленный новой проблемой, масштаба которой, видимо, не мог охватить. Люси без колебаний опустилась на колени и завязала шнурок. Потом направилась в сторону Макдугал-стрит.

— Славная девушка, — сказал отец, наблюдая за тем, как перекатывается ее зад в джинсах. — Она в твоей школе учится?

Ресторан, который выбрала Люси, был оформлен под старину, в темном дереве; у бара стояли упитанные мужчины в пиджаках и орали друг другу под затихающее неистовство мандолин из динамиков.