Отец встал, и я испугался, что он подойдет к ним и прицепится, но он отправился в туалет.

— Ничего, что он там один? — спросил я у Люси.

— Слава богу, унитаз он еще узнаёт.

Дуэйн взял булочку из корзинки, разорвал пополам и притиснул к тарелке с оливковым маслом. Он жевал и смотрел на Люси.

— Я знаю, с кем вам надо встретиться.

— О, хорошо, — сказала Люси.

— Вы не слышали про такого — Аристида Фонтено? — спросил Дуэйн. — Лучший скульптор в Нью-Йорке. Мой друг. Я уверен, он захочет сделать статую вашего лица.

Люси вдохнула, намереваясь что-то сказать, но вместо этого подозвала официанта и попросила еще водки.

— Он ваш муж, — сказал Дуэйн, кивнув на уборную.

— Да, — сказала Люси.

— А ведет себя не так.

— Не понимаю, с какого бока это вас касается.

— Позвольте мне вот что сказать, — произнес Дуэйн с пьяненькой ухмылкой. — Если бы у меня была кто-нибудь такая симпатичная, как вы, я бы так себя вел, пока ничего не осталось бы.

Люси закрыла глаза и засмеялась, Дуэйн тоже засмеялся.

— Вы мне нравитесь, Дуэйн, — сказала она. — Пойдем в укромное помещение, — она хлопнула ладонью по столу. — Как думаете, у них тут есть укромное помещение?

— Люси, перестань, пожалуйста, — сказал я.

Отец вышел из туалета и двинулся к нам.

Люси закрыла половину лица ладонью и посмотрела на Дуэйна поврежденным глазом.

— А что? — сказала она. — Так он даже приятно выглядит.

— Поговорите со мной, Дуэйн, — сказала Люси, когда весь хлеб был съеден, и беседа увяла, и атмосфера установилась такая, будто незнакомые случайно оказались за одним столом в круизе. — Вы этим зарабатываете на жизнь? Играете на деньги в парке?

— Наверное. Если это можно назвать жизнью.

— А вы как называете, Дуэйн? — спросила она.

— Ну, игра — это наркозависимость с прибылью. В душе я музыкант.

Я спросил Дуэйна, какую музыку он играет, но раньше, чем он успел ответить, отец сдвинулся вперед на стуле и закхекал на полной громкости, как рассерженный мотор на холостых оборотах.

— Так, Уэйн, — хрипло сказал он.

— Да, Роджер?

Отец не ответил. Он молча шевелил губами, и я понял, что сказать ему нечего. Он просто не хотел, чтобы Люси и я говорили с Дуэйном — очевидно, считая его своим личным другом и не желая ни с кем делить. Я помнил о его всевдашней любви к незнакомцам и все-таки был озадачен внезапной страстью к жуку. Хотя, возможно, дело было вот в чем: он понимал, что отдаляется от меня и Люси. Он переживал это как страшное унижение и мог чувствовать себя свободно только с тем, с кем у него не было общего прошлого, которое надо забыть.

Мы наблюдали за тем, как он открывает и закрывает рот, потупясь, опустив плечи.

— Пол Морфи, — сказал он наконец, — партия в Парижской опере. Черные избрали защиту Филидора, я прав?

— Не могу знать, друг мой, — сказал Дуэйн.

Отец разочарованно поджал губы.

— Официант! — позвал он, гремя ледышками в стакане. — Здесь ситуация засухи.

— Папа, может быть, остановимся? — сказал я.

— Может быть, поцелуешь меня в жопу?

— В ответ на ваш вопрос, Берт, я духовик, — сказал Дуэйн, изобразив в воздухе каскад саксофонных рифов. Движение пальцев выглядело вполне профессионально. — И пою тоже. Вам знакомы записи Кенни Логгинса?

— Вы играли с Кенни Логгинсом? — удивилась Люси.

— Играл во время европейского турне. И мы с моей женой обогащали выступления его группы красивейшим бэк-вокалом. Посетили важнейшие города, останавливались в классных отелях, летали лучшими авиакомпаниями — «Куантас», «Вирджин Атлантик». Рад, что вы об этом заговорили. Это был счастливый отрезок жизни.

— Вы и сейчас женаты, Дуэйн? — спросила Люси.

— Хватит обо мне, — сказал Дуэйн, — на меня это удручающе действует.

— Ты тоже пел, Роджер, — сказала она. — Я уж и забыла, когда.

— Я пел? — сказал отец.

— Да, пел. По утрам. Часто пел по утрам.

Отец обеими руками схватил солонку и задумчиво провел ногтем большого пальца по дырчатой стеклянной головке.

— Что я пел? — спросил он, не поднимая глаз.