Где-то запел хор, такой неуместный в этой крови, дыму и криках, и монах подумал, не сон ли это, но голоса были реальны, столь же реальны, как вопящие женщины, рыдающие дети и лающие собаки.

Теперь он шел с осторожностью, потому что переулки были темны, а солдаты необузданны. Он прошел мимо лавки кожевенника, которая горела, и увидел человека, утопленного в чане с мочой, используемой для обработки шкур.

Он вышел на небольшую площадь, украшенную каменным крестом, и там был атакован сзади бородатым дикарем в ливрее цветов епископа.

Монах упал, и мужчина наклонился, чтобы срезать кошель, висящий на веревке, служившей ремнем.

— Убирайся! Убирайся! — в панике брат Майкл позабыл, где он, и кричал по-английски.

Человек ухмыльнулся и поднес нож к глазам монаха, потом широко открыл собственные, как будто в ужасе, и озаренная пожаром ночь потемнела из-за струи крови, когда человек медленно завалился.

Брат Майкл был забрызган кровью и увидел, что в шее нападавшего торчит стрела. Человек задыхался, цеплялся руками за стрелу, потом задрожал, и кровь хлынула из его открытого рта.

— Ты англичанин, брат? — спросили его по-английски, и брат Майкл поднял глаза и заметил человека в черной ливрее с белым гербом, который перечеркивала по диагонали косая черта, знак незаконнорожденного. — Ты англичанин? — снова спросил человек.

— Англичанин, — наконец смог произнести брат Майкл.

— Тебе следовало стукнуть его по башке, сказал мужчина, поднимая посох брата Майкла, а затем помогая монаху встать на ноги. — Стукнуть его посильнее, и он бы свалился. Все эти ублюдки пьяны.

— Я англичанин, — повторил брат Майкл. Он дрожал и почувствовал тепло свежей крови на щеке. Он содрогнулся.

— И ты чертовски далеко от дома, брат, — сказал мужчина. На его мускулистом плече висел большой боевой лук.

Он нагнулся над обидчиком монаха, вытащил нож и вырезал стрелу из его горла, прикончив его в процессе.

— Стрелы тяжело достать, — объяснил он, — так что мы пытаемся их сохранить. Если увидишь их, подбери.

Майкл отряхнул свою белую рясу, а потом взглянул на эмблему, нашитую на жиппон своего спасителя. На ней красовалось странное животное, держащее в пасти кубок.

— Ты служишь… — начал он.

— Бастарду, — прервал его мужчина. — Мы Эллекены [9] , брат.

— Эллекены?

— Дьявольские души, — сказал человек, ухмыльнувшись, — а какого дьявола ты здесь делаешь?

— У меня послание для твоего господина, Бастарда.

— Тогда давай найдем его. Меня зовут Сэм.

Имя хорошо подходило лучнику, с его мальчишеским приветливым лицом, всегда готовым улыбнуться. Он повел монаха мимо церкви, которую он охранял вместе с двумя другими Эллекенами, потому что она служила прибежищем для некоторых горожан.

— Бастард не одобряет насилие, — объяснил он.

— И не должен, — ответил Майкл с сознанием долга.

— Он с таким же успехом может и дождь не одобрять, — весело заметил Сэм, входя на площадь большего размера, где ожидали полдюжины всадников с обнаженными мечами.

Они были в кольчугах и шлемах и все носили ливреи цветов епископа, а позади них находился хор — несколько мальчиков, поющих псалом.

— Domine eduxisti, — пели они, — de inferno animam meam vivificasti me ne descenderem in lacum.

— Он бы знал, что это означает, — сказал Сэм, похлопав по своей эмблеме и очевидно имея в виду Бастарда.

— Это означает, что Господь вытащил наши души из ада, — ответил брат Майкл, — и дал нам жизнь, и будет хранить нас от падения.

— Очень мило со стороны Господа, — отметил Сэм. Он небрежно поклонился всадникам и дотронулся рукой до шлема.

— Это епископ, — объяснил он, и брат Майкл увидел высокого человека со смуглым лицом в стальном шлеме, сидящего на лошади рядом со знаменем с посохом и крестами.

— Он ждет, — объяснил Сэм, — чтобы мы победили за него в битве. Все они так делают. Приходи и бейся за нас, говорят они, а потом напиваются в стельку, пока мы убиваем.

Но именно за это нам и платят. Осторожней тут, брат, становится опасно, — он снял лук с плеча и повел монаха вниз по переулку, а потом выглянул из-за угла и посмотрел вокруг.

— Чертовски опасно, — добавил он.

Брат Майкл, зачарованный и одновременно испытывающий отвращение от резни, творящейся вокруг, высунулся из-за Сэма и обнаружил, что они достигли самой высокой точки города и находились на краю большого открытого пространства, возможно, рыночной площади, и на ее дальней стороне начиналась дорога, выдолбленная в черной скале и ведущая к воротам замка.