— И все же пользуется их услугами?

— Пользуется? — Сэм рассмеялся. — Он сказал так аббату, правда? — Сэм мотнул головой на восток. — Там, брат, за нами следуют с полдюжины людей.

Они не очень-то умны, потому что мы заметили их, а теперь они собираются поговорить с аббатом.

Они вернутся к своему хозяину и скажут, что видели, как мы поехали на запад, а его жирдяйская светлость будет ждать визита законника. Только не дождется. Вместо него он получит вот это.

Он похлопал по гусиному оперению стрел в колчане. На некоторых перьях засохла кровь от боя в Вийоне.

— Ты имеешь в виду, что мы собираемся сражаться с ним? — уточнил брат Майкл и не заметил, что сказал «мы», как и не задумался, почему он все еще с эллекенами вместо того, чтобы идти в Монпелье.

— Конечно, черт возьми, мы собирается сразиться с ним, — презрительно сказал Сэм. — Чертов граф обманул нас, не так ли? Поэтому мы повернем на юго-восток как только те сонные ублюдки закончат трепаться с аббатом.

Потому что они не поедут за нами, чтобы убедиться, что мы уехали на запад. Они из того рода сонных ублюдков, которые думают не дальше следующего кувшина эля, а Томас — думает, Томас думает на два кувшина вперед, он таков.

Томас услышал комплимент и повернулся в седле.

— Только на два кувшина, Сэм?

— На сколько тебе угодно, — отозвался Сэм.

— Все зависит, — Томас позволил брату Майклу догнать его, — от того, останется ли граф Лабруйяд в том замке, что мы захватили для него. Подозреваю, что нет. Там он не чувствует себя в безопасности, а он из тех, кто ценит комфорт, поэтому думаю, что он поедет на юг.

— А вы едете перехватить его?

— Едем устроить ему засаду, — сказал Томас. Он посмотрел на солнце, чтобы сориентироваться по времени. — С Божьей помощью, брат, мы преградим ему путь во второй половине дня. Он выдернул пергамент из-под перевязи. — Ты не читал это?

— Нет! — настаивал брат Майкл, и говорил правду. Он посмотрел, как Бастард взломал печать и развернул жесткий пергамент, затем перевел взгляд на Женевьеву, едущую на сером коне по другую сторону Бастарда.

Томас заметил тоскующий взгляд монаха и удивился.

— Разве ты не видел прошлой ночью, брат, что происходит с тем, кто берет чужих жен?

Майкл вспыхнул.

— Я… — начал он, но обнаружил, что сказать ему нечего.

— И кроме того, — продолжил Томас, — моя жена — еретичка. Она отлучена от церкви и обречена на ад. Как и я. Тебя это не беспокоит?

И снова брату Майклу нечего было сказать.

— И почему ты еще здесь? — спросил Томас.

— Здесь? — молодой монах смутился.

— Разве у тебя нет обязательств?

— Предполагается, что я направлюсь в Монпелье, — признался брат Майкл.

— Это туда, брат, — сказал Томас, указывая на юг.

— Мы едем на юг, — сухо сказала Женевьева, — и полагаю, что брат Майкл предпочтет наше общество.

— Предпочтешь?

— Буду рад, — ответил брат Майкл и удивился готовности, с которой ответил.

— Тогда добро пожаловать, — поприветствовал Томас, — к заблудшим душам.

Которые сейчас повернули на юго-восток, чтобы преподать толстому и жадному графу урок.

Граф Лабруйяд продвинулся недалеко. Лошади устали, день был жарким, большая часть его людей мучилась от похмелья после вина, выпитого в захваченном городе, и повозки медленно катились по ухабистой дороге.

Но это не имело значения, потому что люди, которых он послал шпионить за Бастардом, вернулись с полезными для него новостями.

Англичанин поехал на запад.

— Вы уверены? — рявкнул граф.

— Мы следили за ним, милорд.

— Следили, как он делал что? — с подозрением спросил граф.

— Он пересчитал деньги, милорд, его люди сняли с себя доспехи, затем они уехали на запад. Все. Он сказал аббату, что пришлет законников, чтобы потребовать плату.

— Законников! — захохотал граф.

— Так сказал аббат и пообещал вашей светлости, что выскажется за вас в любом суде.

— Законники! — снова захохотал граф. — Тогда ссора не утрясется при нашей жизни.

Теперь он был в безопасности, и медленное передвижение не играло никакой роли.

Граф остановился в убогой деревеньке и потребовал вина, хлеба и сыра, он ни за что не заплатил, наградой крестьянам, по его искреннему убеждению, было само присутствие рядом с ним, и этого должно быть достаточно.

Поев, он постучал ножом для кастрации по прутьям клетки, в которой сидела его жена.

— Оставишь себе на память, Бертийя? — спросил он.

Бертийя не ответила. Ее горло саднило от рыданий, глаза покраснели и неотрывно смотрели на ржавый клинок.