— С бабой на базар собрался.

— Ага, на базар. Знаем этот базар. Скажи-ка, кто вас созывал?

Егор молчал.

— Скажи еще, за что уздой избивал солдата?

— Я супроть конокрадов.

— У тебя, что же, тот солдат мерина украл?

— Люди говорят, слышь, воровать будут.

Это обозлило меня.

— Ты кто, дядя, — враг или просто дурак? В губернию поедешь, раз ничего не говоришь, — и, кивнув часовому, приказал вывести мужика.

— На сегодня хватит, — проговорил я.

Глаза мои слипались, во всем теле ноющая боль. За эти дни я не только не спал, но и не ел. Сейчас же захотелось есть и, главное, спать. Я уже собрал было все протоколы, чтобы запереть их, как вдруг в коридоре послышался шум. Один голос часового, а второй, резкий и в то же время испуганный, какой-то женщины. Все ближе и громче голоса. Я выслал сторожа узнать, кто там. В пререкания вступил третий голос. Скоро послышалась возня, а через некоторое время открылась дверь и вошел сторож.

— Что с ней делать? Пристала, хоть дерись. Хочет с тобой говорить.

— Кто?

— Видать, жена того рыжего. Пустить, что ль?

Не успел я ответить, как дверь снова открылась, и женщина не вошла, а ворвалась. На ней, в складках шали, в сборках дубленой шубы, еще не оттаял снег.

— В чем дело, разбойница?

Она передохнула и так свирепо глянула на меня, будто глазами разорвать меня хотела.

— У тебя тут мой муж, — резко бросила женщина.

Я невольно вздрогнул. Этот голос, и особенно эти серые колючие глаза… Чем-то страшным и недавним повеяло на меня. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, сердце на момент замерло. Вмиг исчезли и усталость, и одолевающий сон. Передохнув, я сказал часовому и сторожу, чтобы они вышли.

Я узнал ее. Преодолев волнение, вынул из стола папиросу и закурил. И, глядя в окно, проговорил:

— Мужьев тут много. Какого тебе?

— Моего дурака, черта.

— Они все черти, но не все дураки.

— Выпусти, сама убью. Ишь, наглохтился самогонки и полез не знай куда.

Затем крикливо, многословно принялась говорить, за чем приехали они на базар, что купили, какой ее муж теленок, когда трезвый, и какой дурак, если выпьет.

— У кума я осталась чай пить, а он без меня. Разь бы я допустила? И как он, сила его нечистая, попал с пустыми руками глаза пялить.

— Не только пялить, и не с пустыми руками.

— Ас чем же?

— Вон та узда с чьей лошади? — кивнул в угол.

Она подошла, сняла узду, повертела и снова повесила.

— Наша, — гораздо тише призналась она.

— Ты лучше на нее погляди. Заметила, в чем она? Это кровь. Он избивал наших людей. А ты говоришь, Егор — теленок, Егор с пустыми руками. Твой Егор враг советской власти. Ему опять царь понадобился.

— Царь?! — воскликнула она.

— Да, да, не меньше, — заметил я. — И сама ты тоже… за царя.

— Чего зря-то! Лучше отпусти моего мужика. Я тебе за него два пуда муки принесу.

— Вон как? Сразу два пуда. И не жалко? Или твой мужик стоит того?

— Нести, што ль? — не обратила она внимания на мои слова.

— Какая твоя мука-то?

— Ржаная.

— Знаю. Не про то я. Гарнцевая она, сборная. Дрянь мука.

— А ты откуда знаешь про гарнцы?

— Я всех мельников знаю. А вашу мельницу и подавно.

Баба поняла меня так, что я не прочь взять выкуп за ее мужа, и от радости у нее даже глаза заблестели. Вот–вот повернется, выйдет и притащит. Было же раньше так, а почему сейчас нельзя? И я не особенно рассерчал на нее, так как взяток предлагали много и всяких. Курами, самогоном, пшеном, даже молоком. Но все же было противно слышать и особенно от этой бабы. Ее надо отчитать.

— Ты куда, тетя, пришла?

Она заморгала глазами и в недоумении уставила их на меня. Молчала.

— Я не старшина, не писарь и не урядник. Им ты привыкла взятки совать. Тут, чертова ты тетя, знаешь что? Тут уревком! Настоящий самый у–рев–ком!!! А ты — взятку? За это я тебя должен сейчас же посадить, вместе с твоей мукой, в кутузку, к мужу. Хочешь, отправлю?

И, не дожидаясь ее ответа, громко крикнул:

— Часовой!

Женщина сразу побелела лицом и замахала руками: