И все из-за того, что не могу, просто нет сил… Нет сил взглянуть в эти родные, милые глаза и во всем признаться. Только представьте себе старого глупца, поверившего, будто бы явка с повинной освободит от неизбежной кары. Смех, да и только! Хотя какой уж теперь смех? Да и никак невозможно про это рассказать — про Антона-стукача, с юных лет работавшего на меня осведомителем, про то, что на аукцион в ту страшную ночь я его с Лулу пропустил по прямому указанию начальства. Пусть все мое участие в делах сводилось к использованию прежних связей по работе и разработке схем переправки нелегального товара за рубеж. Пусть я не был главным — надо же иметь в виду, что это Кларисса меня в свой мерзкий бизнес заманила. Но ведь и об этом тоже совершенно невозможно рассказать. Если бы в памяти все как-то само собой не перепуталось, собственно говоря, с Клариссы и надо было бы начать рассказ. И не могу отделаться от ощущения, что ею и закончится.

А в итоге напишут — помер от вялотекущего гастрита. Вот и все дела!

Нет, ну почему я не могу хотя бы изредка пообщаться с Веней, поговорить о том о сем, обменяться с ним жизненными впечатлениями. Ну что в этом зазорного, чем и кого тут можно обидеть или удивить? В конце концов, в каждом мало-мальски приличном человеке должно быть мощное второе «я», с которым он попросту обязан находиться в постоянном контакте, даже конфликтовать время от времени. Это ваш самый преданный советчик, который позволит избежать непростительных ошибок и на основе логических построений обрести душевную благодать, иначе говоря, столь необходимую устойчивость. Альтернативы этому не было и нет, потому как даже регулярные пробежки по утрам, теплые ножные ванны на ночь и советы бывалых докторов не помогут вам выпутаться из очередного кризиса. Ну станете терзать себя и домочадцев, будете искать виновных в собственной бездарности где-то там, за пределами измученного неудачами своего сознания. В итоге же все, что вам останется, — это, присвоив себе некий псевдоним, чтобы ненароком не узнали, отправиться туда, где уже полным-полно таких же недоумков и слепцов, что бродят в поисках утерянного смысла жизни или же хотя бы вдохновения. Что это будет — виртуальное пространство или просто сон — не так уж важно.

Но вот опять все та же знакомая картина — бежевые портьеры, белесая, словно бы выцветшая ночь. И снова продолжается наш с Веней разговор.

— Вовчик! Ну почему ты этого стыдишься? Ведь это же самое милое дело — взять да и предложить кому-нибудь себя. Спрос, как тебе известно, рождает предложение. — Веня сидел за массивным письменным столом и, напялив на нос очки, изучал биржевые сводки на экране своего компьютера.

— А вот если я тебя об этом попрошу…

— И не проси! — Последовал легкий взмах рукой, так примерно отгоняют назойливую муху. — Твои просьбы, кроме убытков, не приносят буквально ничего. А коли нет прибыли, так и не о чем тут говорить.

— Веня! Ты прямо-таки марксистом стал. Это же он утверждал, что ради прибыли капиталист готов пойти на любое преступление.

— Дурак он был, твой Маркс! — Веня оторвался от дисплея, сдвинул очки на лоб и устремил сердитый взгляд прямо на меня. — Преступление, Вовчик, оно от слова преступить. Переступи ту самую черту, и все окажется не так, как тебе отсюда видится. — И, словно бы не на шутку обозленный тем, что отвлекли от важных дел, вдруг прокричал: — Нет, ты точно не от мира сего, если говоришь такие вещи! — И затем, как бы спустив пар, уже более спокойно: — Да ладно, брось, Вовчик! Все это пустяки.

— То есть как это пустяки? — Теперь уже меня начинало раздражать это Венино всегдашнее и нескончаемое лицемерие. — Раздеться догола на публике — это, по-твоему, пустяк?

— Нет, это не пустяк, Вовчик. — Веня отложил очки и, продолжая внимательно рассматривать меня, закурил сигару. — Это, мой милый, высокое искусство! Подать себя в выгодном свете, вызвать интерес у публики — такая задачка потруднее даже, чем собственный портрет маслом написать. Да и кто его у тебя купит, между нами говоря? Кто ты такой? Я бы так сказал, прежде чем своими картинами торговать, научись сначала продавать себя.

— Веня! Ну о чем ты говоришь? Ты бы еще сравнил творения Рубенса с вращением задом вокруг никелированного столба в нашем ночном клубе. — Все эти дремучие суждения влиятельных господ, ничего не понимающих в искусстве, никогда не вызывали во мне ничего, кроме отвращения. Да в общем-то я этого и не скрывал.

— Что ж, пожалуй, тут ты прав. Рубенс и впрямь теперь котируется дороже. — Веня, попыхивая сигарой, вновь уткнулся в свой дисплей и вдруг, рассмеявшись, снова воззрился на меня: — Знаешь, как говаривал один мой деловой партнер, как раз специалист по торговле недвижимостью и произведениями искусства, есть, друг мой, живопись, есть «выжопись» и есть, к великому сожалению, «вжопись». — Тут Веня указал сигарой на меня и, откинувшись на спинку кресла, засучил в воздухе коротенькими ножками. — А ведь очень точно сказано, ты не находишь?

Веня все еще хохотал, а я так и не решил, как мне реагировать на его обидные слова, тем более что в чем-то он был прав. Ну хотя бы в том, что торговать я и в самом деле еще не научился.

— Тебе-то все смешно. С тебя-то станется! Уж если ты готов даже меня продать ради своей поганой прибыли… — Я закрыл руками лицо и сделал вид, будто вот-вот заплачу.

— Ну ладно. — Веня был явно раздосадован тем, что вроде бы не к месту сострил. — Вовчик, дорогой, нашел время обижаться. Если хочешь знать, я тогда целую ночь не спал, обдумывая, как бы тебе сказать об этом поделикатней, подоходчивей.

— Выходит, так и не придумал, как бы повежливее своего лучшего друга отправить на панель?

— Ты спятил, что ли? Не можешь отличить доходный бизнес от паскудства? Нет, ну ты просто полный охламон!

— Чего ты лаешься?

— Да потому, что неважный из тебя психолог. Не можешь понять, что тебе желают исключительно добра…

— Подумай, Веня! Ну что ты говоришь? Какое может быть добро в этом гадючнике, в этом дворце лицемерия и разврата?

— Но позвольте, Вовчик! — Веня привстал и, отложив сигару, выпятил свою тщедушную грудь и по-бычьи наклонил голову. Короче, принял стойку профессионального бойца, готового к тому, чтобы победить в очередном бою без правил. — В конце-то концов, кто здесь хозяин? Чей это дом? И я никому не позволю над всем этим издеваться.