Сжечь можно бумагу. Можно кинуть на дно глубокого колодца флешку с записью текста моего романа. Можно компьютер вдребезги разбить, чтобы ни одного бита информации в нем не оставалось. А дальше что? От самого себя ведь все равно не убежишь. И будет эта неопубликованная исповедь терзать мой мозг, уничтожая меня изнутри, поскольку нет у нее выхода наружу. Так что же это такое? Исповедь-разрушитель? Роман-убийца? Ничего себе, терминатора придумал, нацеленного на одного меня! Сам себя приговорил, сам заказал и вот теперь спокойно наблюдаю, как приговор приводят в исполнение…

А что, может быть, взять да и рассказать обо всем Лулу? Бухнусь ей в ножки, покаюсь в своих многочисленных грехах, авось и вымолю прощение. И что потом? Фея не фея, но Лулу явно не из тех, что могут все вернуть назад. А тогда зачем? Сострадание мне ни к чему. Пусть каждый носится со своими переживаниями в одиночку. Нечего навешивать их на других! С другой стороны, не так уж это глупо. Сначала как положено — горькая исповедь, со слезами и прочими атрибутами чистосердечного раскаяния. Зато потом, когда удастся скинуть тяжесть с плеч, будете с облегчением взирать на то, как с этим продолжают мучиться другие.

Вот до чего дошло! Даже боюсь теперь идти домой. Ну в самом деле, что же мне сказать Лулу? Самое ужасное в том, что, по-видимому, она все понимает. Собственно говоря, если все задумано с ее участием, немудрено, что так. И даже более того — она знает наперед, чему еще предстоит произойти и о чем я вот именно теперь ну ни малейшего понятия не имею. Однако, глядя на ее удивительное нежное, почти родное личико, не могу в это поверить. Да никогда!

И все же, если бы это было так, мне стало бы гораздо легче. Не надо было бы изображать заботливого отца, не надо объяснять как, что и почему и в какое скверное мы попали положение.

— Послушай, ну зачем я тебе такой? Какой толк от меня как от отца, если у меня не будет ни гроша в кармане? — Я помешиваю ложечкой кофе, словно не догадываюсь, что он давно уже остыл. А Лулу молчит.

Видимо, обдумывает мои слова. А чего там думать, когда надо срочно принимать решение.

— Ты мне не веришь, — чуть слышно говорит она.

Ну что бы еще такое предпринять, чтобы она наконец-то разозлилась. Мне ли не знать, что, только потеряв самоконтроль, человек выбалтывает то, что в более спокойной обстановке удается скрыть.

— Хотелось бы верить, — отвечаю я и не могу удержаться от ухмылки, — отчего ж не верить, когда слышишь словно бы монолог из неизвестного творения Шекспира?

— Это ты о чем?

— Да вот о том, что ты мне тут наговорила за три дня. Целый ворох вранья, сомнительных признаний и еще бог знает что.

— Зачем ты так? Ну какая муха тебя сегодня укусила?

Странно, но мне кажется, что она начинает говорить со мной уже совсем не так, как разговаривают со своим отцом. Ни плача, ни обид. Может быть, просто в сценарии такое развитие событий не предусмотрели? Но, честно говоря, я даже не знаю, каким образом мне на это реагировать. Ну как? То ли радоваться тому, что уже есть, то ли надеяться, что и на этот раз пронесет, как-то обойдется? Вот если бы знать наверняка, а так ведь опять лишь смутные собственные ощущения и ее тихо, нежным голосом произносимые слова. Как шелестящий шепот губ, как шорох ветра в занавесях на темных окнах… Я закрываю глаза и вижу перед собой Полину, я снова теряю голову, глядя на нее, и готов поверить…

— И все же, ты веришь или нет?

Пожалуй, у Полины это лучше получалось.

— Я же сказал. Хотел бы верить.

— Ну и что нужно, чтобы ты поверил?

И в самом деле — что? Прислушаться к голосу крови? Так он такого мне наговорит — давеча еле пришел в себя под ледяным душем. Ну и чего мне не хватает? Особенно обидно будет сознавать, что вот сейчас, только что мимо промелькнула твоя счастливая судьба, а ты ее отчего-то не заметил.

— Может, тебе принести документ с печатями и подписями всех заинтересованных лиц, включая безвременно ушедших?

— Ну, ты уж скажешь…

— А почему бы нет? Ты только попроси, я сейчас пойду и сделаю.

— Как это так?

— Да с кем надо пересплю…

— Вот и верь тебе после такого! — Я чувствую, что упускаю нить беседы, и словно бы уже Лулу ведет допрос. А может, именно так это ими и задумано?

— Почему бы тебе сразу не признать, что ты с самого начала ни единому слову моему не верил?

— Ну сколько раз тебе повторять? Я очень хотел и даже теперь хочу…

— Чего?

Ну вот опять! А может, взять да и признаться? Ну и как я тогда буду выглядеть? Сексуально озабоченный папаша на коленях перед своей дочерью… Ужас, да и только!

И все же мне кажется, что еще чуть-чуть, и она должна сказать, мол, никакая я тебе не дочь, а так, заезжая шалава из Хохляндии, погнавшаяся за длинным рублем. Да мало ли их тут! Тогда все было бы просто и определенно. Прощальное свидание… Ну что тебе стоит, дорогая? Не в первый же раз… А после всего-то и потребуется — позвонить Клариссе, тут же явится. Наверняка кто-то из них до сих пор дежурит у подъезда. И тогда — прощай, прощай, Лулу!

А вот стоит вообразить, что она ушла, и до того мне гнусно и омерзительно становится, вы даже не в состоянии представить. Словно приговоренный к казни, медленно, шаг за шагом поднимаюсь я на эшафот и ничего не могу с собой поделать — лью слезы и рыдаю навзрыд! Жаль только, что этого никто не видит, потому что на голове у меня будто бы мешок. А может, красный колпак, та самая маска коварного и безжалостного палача? Такое предчувствие, что до самого момента казни я этого так и не узнаю.