— Да вот, играю, — легкомысленно подтвердил он и снова стал перекладывать бумаги. Он явственно услышал голос матери, часто внушавшей ему в детстве: «Хулиганы хотят, чтобы ты боялся. Если не обращать на них внимания, им станет неинтересно и они переключатся на кого-нибудь другого». Мать вбивала ему это в голову каждый день, и это был очень полезный совет.

Шейла все еще стояла в дверях. Давид бросил на нее быстрый взгляд:

— Что-нибудь еще?

Ей не откажешь в бесстрашии. Ее взгляд ясно давал понять, что от нее так просто не избавишься.

— Знаешь что, — начала она, выдерживая паузу и вынуждая его смотреть ей в глаза. Он нетерпеливо пожал плечами. — Поаккуратнее выбирай выражения, а то подумают, что у тебя нет чувства юмора.

— Это чей тип юмора имеется в виду? — спросил Давид.

— Слушай. Тебе не повредит чуть расслабиться, не стоит быть таким неврастеником. Мы работаем бок о бок, и у нас свои методы работы. Не помешало бы влиться в коллектив.

— Неврастеником? — ровным голосом повторил Давид, вновь углубляясь в записи. — Так вот как вы меня называете?

Краем глаза он заметил, что Шейла перестала выпячивать свои груди, поднесла руки к волосам и убрала со лба пышную рыжую челку. Она зашла слишком далеко и сама это понимала.

— Не принимай близко к сердцу, — рассмеялась она. — Это именно то, что я имею в виду, когда говорю об отсутствии чувства юмора. Мы здесь держимся вместе. Ни один в этой больнице не лучше других.

— Так уж и ни один? — Давид снова взглянул на нее. Шейла смотрела прямо в глаза, ожидая ответного выпада. От напряжения у нее даже приоткрылся рот. — Мне кажется, у тебя здесь неограниченная власть над другими, — продолжал он. — Никогда бы не подумал, что ты считаешь себя такой же, как все. Ты так давишь на всех своей значимостью!

— Как хочешь, так и понимай, — фыркнула Шейла и пошла к выходу. Он криво усмехнулся. Чувство юмора?.. На чьих условиях?

— Чего ты от меня хочешь? — бросил он ей в спину, не ожидая ответа.

Шейла замедлила шаг, но явно не могла ответить прямо. Давид тяжело вздохнул: не нужно было ввязываться в перепалку. Возможно, он себе льстил, но у него было чувство, что все это имеет сексуальную подоплеку. По правде говоря, Шейла пугала его.

Вдруг Шейла вернулась в комнату:

— Слушай, думаешь, мир — такой огромный, да? Думал, можно приехать сюда и спрятаться? Я знаю, почему ты сбежал. Я это вычислила в момент, поэтому нечего быть со мной таким самодовольным. — Шейла переступала с ноги на ногу, лицо ее горело румянцем. Глаза сверкали нескрываемым удовлетворением.

У Давида перехватило дыхание. Черт подери!

— Ну и что? — хоть он и был шокирован, но старался говорить небрежно. Не было смысла что-либо отрицать. — Что ты собираешься с этим делать?

— Ничего, — ответила она, улыбаясь. — Просто оставь свое зазнайство, свою лживую британскую непогрешимость. Принимая во внимание, что с тобой произошло, она совершенно неуместна.

Шейла подошла ближе, и ему стало неуютно оттого, что она возвышается над ним. Давид встал и посмотрел ей в лицо:

— Зазнайство? Непогрешимость? Шейла, я раздавлен! Поверь мне, я достаточно наказан за то, что сделал. Моя вера в себя полностью разрушена, и именно по этому больному месту ты меня все время бьешь.

Шейла не ответила. Она, казалось, понимала, что он прав, поэтому Давид просто продолжил:

— Я пытаюсь вычислить, в чем твоя проблема. Мужчины в целом, или только британцы, или врачи, или неудачники, или любой человек, чья квалификация выше твоей? А может, тебе просто не нравится мое лицо? Я стараюсь изо всех сил, пытаюсь овладеть профессией. Я не понимаю, чем я тебя так раздражаю.

Шейла осталась при своем мнении, но она явно была потрясена выдвинутым им обвинением.

— Нет, — наконец произнесла она. — Ты не раздражаешь меня ни в коей мере. Я слишком занята, чтобы меня раздражали временные доктора, люди, которые воспринимают это место как остановку в пути, как временное пристанище. Это моя вотчина, и я просто хочу быть уверена, что здесь все делается как следует.

«Это моя вотчина!» Да, воистину, она была большой рыбой в маленьком пруду. Где еще она смогла бы получить такую власть? Кажется, это одна из основных причин, почему она остается в Лосином Ручье. Давид плюхнулся на свой стул и выдохнул. Он устал как собака.

Кардифф, 2006

Ясное утреннее солнце светило в окно и совсем не гармонировало с неприятными ощущениями в желудке. Давид чувствовал себя неуютно оттого, что не помнит деталей вчерашней автокатастрофы. Столкновение, полицейские, «скорая помощь», скандальный отказ от сдачи анализа на уровень алкоголя в крови — он не помнил ничего.

Давид смотрел, как молоденькая, как школьница, медсестра сдвигает ширму вокруг его кровати. Она стала рядом и с интересом наблюдала, как высокий симпатичный доктор с гладкой шоколадной кожей легко снимает повязку с головы Давида. Зафар Такурдас посмеивался и сыпал шутками, пока осматривал неглубокий порез на его голове.