Асламбека Буриханова в квартиру на Екатерининском канале привёл Львов. Специально разговора о Туркестане я со Львовым не затевал, полагая, что бывший жандарм вряд ли будет тут чем-либо полезен. К своему стыду должен признаться, что на рубеже 1917–1918 годов я стал всерьёз полагать, что столетний опыт является надёжной гарантией от совершения крупных тактических ошибок. К счастью, Львову удалось тогда сбить с меня спесь, за что я ему и по сей день глубоко благодарен.

Разговор тогда шёл совершенно о другом, и Туркестан я упомянул вскользь, совершенно не собираясь на нём зацикливаться. Однако Львова заинтересовало почему-то именно это, и он стал вытягивать из меня информацию. Жалея потерянного времени, я очень скупо и очень сухо посвятил его в содержание известной вам тетрадки. Потом раздражённо спросил:

— Доволен? Можем вернуться к теме нашего разговора?

Львов как-то странно задумался, и сказал совсем не то, чего я от него ожидал. Он сказал:

— А ты знаешь, есть у меня на примете личность, которая, я думаю, может тебя заинтересовать как раз в связи с тем, во что ты меня только что посвятил.

— Вот как, — буркнул я. — И кто это, если не секрет?

— Было секретом, — сказал Львов. — Но раз такое дело… Есть у меня приятель – можно сказать, друг – по имени Асламбек Буриханов. Подъесаул, до последнего нёсший службу в Собственном Его Императорского Величества Конвое. Николай Ежов с ним, кстати, немного знаком.

— Это каким же боком? — удивился я.

— Он был среди офицеров, сопровождавших побег Государя Императора.

— Понятно. И он, я полагаю, тюрок?

— Потомок одного из самых старейших и уважаемых родов, — заверил Львов.

Вот тогда во мне проснулся интерес.

— Расскажи-ка о своём друге-приятеле поподробнее, — попросил я.

— Отличный стрелок, фехтовальщик, отчаянный храбрец, — начал перечислять достоинства Буриханова Львов. — В 1916 году испросил Высочайшего дозволения отбыть на фронт. Воевал, правда, недолго, вскоре был отозван. Но Георгия 4-й степени заслужить успел…

Последовавшая пауза меня насторожила.

— Что-то с твоим другом не так?

— Есть одна деталь, которая может тебе не понравиться, — кивнул Львов. — Дело в том, что отец Асламбека был вывезен в Россию ещё ребёнком, как почётный заложник. Воспитывался при Дворе, окончил Пажеский корпус. Женился на дальней родственнице царя… — Львов вздохнул. — Короче, он принял православие.

Ну вот. А как хорошо всё начиналось…

— Я так понимаю, твой друг тоже православный? — сухо уточнил я.

Львов кивнул.

— Тогда чем он, позволь тебя спросить, может быть интересен нам в Туркестане? — почти зло – столько времени потерял впустую! — спросил я. — Он же чужой среди своих!

— Не совсем так, — не согласился с моим выводом Львов. — Дело в том, что Асламбек с раннего детства каждое лето по месяцу, а то и по два, проводил у родственников. А поскольку он является единственным продолжателем старшей линии очень знатного рода, привечали его там всегда как будущего правителя, постоянно ему об этом напоминая.

Так-так. Интересно…

— А что сам Буриханов об этом думает? — спросил я.

Львов пожал плечами.

— Точно не скажу. Азиаты мастаки скрывать истинные намерения. Но что-то мне подсказывает: стремление вернуться к своему народу всегда владело думами Асламбека.

— Красиво говоришь, да чем докажешь? — усмехнулся я.

— Пока был жив Государь, — начал рассуждать Львов, — Асламбек, верный данной присяге, ничем своих стремлений явно не выражал. Но в дружеской беседе любил расхваливать красоты своей Родины и величие своего народа.

— Ну хорошо, — сказал я. — В чём-то ты меня убедил. А как чувствует себя Буриханов сейчас?

— Февральские и последующие события, — в голос Львова добавилось осенней грусти, — буквально выбили Асламбека из седла, как, впрочем, и многих из нас, но его ещё и в прямом смысле: Конвой расформировали. А после гибели царской семьи он совсем потускнел и стал всерьёз подумывать о том, чтобы уехать куда-нибудь в Европу.

— Ну раз ему здесь так невмоготу, так может, оно и к лучшему? Пусть себе катится, куда его раскосые глаза глядят! — не сдержал я раздражения.