В сторону Крюкова канала, где на своей запасной квартире Львов поселил Буриханова, поначалу шли молча. Пётр то и дело поглядывал на Асламбека, когда тот смотрел исключительно перед собой, притом был мрачен. Понять причину угрюмости тюркского князя было несложно: фиаско в поединке с женщиной – болезненный удар по самолюбию. «А как он в своём горе меня винить станет? — думал Львов. — Нет, точно станет! Вслух не выскажет, но будет думать: не упредил. Обиду затаит. И что мне теперь – спиной к нему не повернись? Ну что, Петруша? Другу помог – теперь думай, как себе помочь…»

Чего-чего, а думать Львов умел, и вот она – идея. Пётр негромко рассмеялся. Асламбек неодобрительно покосился, и Львов поспешил оправдать своё вроде бы неуместное веселье.

— А ты знаешь, Бек (прозвище Буриханова), мне ведь тоже довелось оступиться на том же месте, что и тебе, только было это в конце 1916-го…

Асламбек промолчал, но головы не отвернул, чем поощрил Петра на продолжение рассказа.

— То место, откуда мы с тобой идём, было в ту пору конспиративной квартирой Главного жандармского управления. Да-да! И я самолично поселил в ней одного очень ценного агента, который прибыл по вызову из Ростова. А через некоторое время выяснилось, что агент вовсе не агент, а чёрт знает кто, за агента себя выдающий. Прибываю я в адрес и с револьвером наперевес врываюсь в ту самую комнату, где ты нынче водку кушал. И вижу: сидит мой агент как ни в чём не бывало в кресле, и на меня доброжелательно так пялится. А с ним в комнате ещё и некая особа, мне совсем незнакомая. Попросил я даму обождать меня внизу, а сам к агенту, очень уж хотелось съездить его по наглой роже рукоятью револьвера…

Львов примолк, и Буриханову, которого рассказ явно заинтересовал, пришлось его поторопить:

— И что, съездил?

— Для этого мне надо было до него добраться, — усмехнулся Львов. — А этого мне как раз и не дали сделать. Не знаю, как там было – беспамятствовал, но когда пришёл в себя, вижу: сидит мой лжеагент, где сидел. И я сижу в таком же кресле напротив, руки к подлокотникам верёвками привязаны, рот полотенцем замотан…

Львов вновь замолк, а Буриханов наморщил лоб, что-то там себе соображая.

— Погоди, погоди… — начал он. — Эта женщина в комнате… Это была Ольга? — Львов кивнул. — Так это она тебя… — Буриханов не закончил и рассмеялся.

— Так что я такой же Ведьмин крестник, как и ты, — подытожил Львов. — На удивлённый взгляд Буриханова, пояснил: – Ведьма – подпольная кличка Ольги. Она известная террористка, теперь, конечно, в прошлом, очень опытный боец.

Асламбек взглянул на Петра с подозрением.

— И тогда кто-то из той троицы – кто сидел тогда в кресле, изображая твоего агента? — тебя завербовал. Так?

— Не мели чушь! — вполне убедительно рассердился Львов. — Не суди о том, в чём ничего не смыслишь. В кресле был Михаил. В тот день мы затеяли с ним оперативную игру, что-то наподобие встречного боя. У меня были виды на него, у него – на меня.

— И он, в конечном итоге, победил, — констатировал Асламбек.

Львов вздохнул.

— В общем, да. Февральские события 1917 года были ему в помощь. Но я не сразу согласился на сотрудничество. Только после ареста Государя, поставив условие: моя лояльность в обмен на помощь в освобождении царской семьи. И ты знаешь, они сдержали слово!

Буриханов кивнул.

— Знаю. Ты мне об этом третьего дня сказал. Иначе бы я здесь не оказался, и сегодняшний разговор не состоялся.

— Ты ведь не станешь отрицать, что они оказались честными людьми и хорошими организаторами? — спросил Львов.

— Не стану, — согласился Асламбек. — Жаль только, что они не смогли предусмотреть мину в фарватере.

— Такого никто не мог предвидеть, — вздохнул Львов. — Но они ведь вычислили виновника гибели царской семьи и выдали нам его имя.

— И я перерезал мерзавцу горло, — оскалил зубы в мстительной улыбке Буриханов. — Тем самым ножом перерезал, который вручил сегодня Ольге в качестве подношения, хотя, если честно, это её законный трофей.

Ёрш не был первым, кто настоятельно советовал привлечь к работе в «Главтурке» Куропаткина.

— И ты туда же! — раздражённо произнёс я, когда услышал от него порядком поднадоевшую фамилию. — А ничего, что он в бытность главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами в Русско-Японской войне, эту самую войну просрал?

— Зато в бытность Туркестанским генерал-губернатором зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, и как раз в отношениях с туземцами, — парировал Ёрш. — И что для тебя важнее?

— Да, мне говорили об этом…

Я призадумался, а Ёрш подначил:

— Видишь, не я один так думаю. На моей стороне общественность!

Он явно пытался меня рассмешить, зная: рассмеюсь – подобрею, подобрею – может, и соглашусь с его доводами. Я рассмеялся, но продолжал артачиться:

— Но сколько ему теперь лет? Около семидесяти?