Нарутович слушал, прикрыв глаза. Его состояние выдавала лишь чрезмерная бледность да лёгкое подрагивание век.

— После этого наш бронетанковый корпус беспрепятственно достиг пригородов Варшавы, в чём вы, господин премьер-министр, смогли убедиться лично.

Левая щека Нарутовича нервно дёрнулась.

— Но даже не это главное, тем более что к началу наших переговоров всё это вам было в той или иной степени известно. Главная беда для Польши заключается в том, что не далее как вчера в Стокгольме завершились секретные переговоры между Россией и Великобританией.

Нарутович раскрыл глаза и уставился на Бокия напряжённым взглядом.

— Завершились подписанием ряда соглашений, которые обязывают страны-подписанты взять на себя ряд обязательств по отношению как друг к другу, так и к третьим странам.

Напряжение во взгляде Нарутовича возрастало с каждым словом.

— По так называемому «Польскому вопросу» стороны договорились о следующем. Правительство России не позднее 4 часов по варшавскому времени сегодняшнего дня предлагает польскому правительству начать переговоры по урегулированию возникшего между сторонами конфликта, что и было сделано. Теперь, думаю, самое время объявить о начале перемирия, пока на время переговоров.

— Я готов, — сказал Нарутович.

— Простите меня, — мягко, но настойчиво произнёс Бокий, — но я вынужден уточнить: на что именно вы готовы?

— Я готов, — твёрдо повторил Нарутович, — возглавить переговоры от имени польского правительства и объявить о начале перемирия!

— Но вы, насколько мне известно, не являетесь главой государства, — усомнился в возможностях Нарутовича Бокий. — Я предвижу осложнения со стороны господина Пилсудского.

— Пусть это вас не беспокоит, — скривил губы в лёгкой усмешке Нарутович, — если от указанной вами «стороны» и возникнут какие-либо проблемы – я их решу.

— Что ж, — поднялся с места Бокий, — будем считать, что начало переговоров было успешным. Однако советую поторопиться с передачей в войска приказа о прекращении всех боевых действий. Особенно это касается войск вашего Северного фронта, которые вот-вот начнут штурм Данцига.

— Не начнут, — так же поднявшись, произнёс Нарутович. — Перед тем, как отправиться сюда, я отдал соответствующее распоряжение.

Бокий посмотрел на польского премьера с уважением.

— Вы поступили очень мудро. Штурм Данцигского укрепрайона закончился бы крахом для польской армии.

— Вы в этом уверены? — надменно вскинул голову Нарутович.

— Абсолютно, — улыбнулся Бокий. — Одним из пунктов соглашения между Россией и Великобританией стал пункт о передаче мандата Лиги Наций по контролю за соблюдением прав Вольного города Данцига от Великобритании к России. Конечно, на это требуется одобрение самой Лиги Наций, но вы ведь понимаете – это всего лишь формальность. Потому английская эскадра уже освободила внешний рейд Нейфарвассера. Дальше, я думаю, можно не продолжать?

Нарутович посуровел лицом, коротко кивнул, повернулся и направился к выходу из ресторана.

Бокий буровил ему спину взглядом победителя. То, что Россия одержала ещё одну победу малой кровью, сомнений не было. Пусть сегодня при прощании обошлось без рукопожатия – обе стороны к этому пока не готовы. Впереди непростые переговоры, которые закончатся подписанием мирного договора, по которому Польша получит-таки выход к морю, но будет вынуждена признать Западно-Украинскую Народную Республику. Данциг останется вольным городом под присмотром России, которая сохранит протекторат над частью Западной и большей частью Восточной Пруссии.

Пробуждение – промежуток между не-явью и явью, в течение которого сон рвётся в клочья и исчезает, как разгоняемый ветром туман – предсказуемо завершилось: я окончательно проснулся.

Вагон мерно покачивает. Под полом стучат колёса. Открываю глаза. За задёрнутыми занавесками мелькают в рассветном сумраке какие-то неясные тени. Дверь в туалет прямо из купе. Удобно. В коридор выхожу полностью прибранным. Напротив своего купе что-то выглядывает за окном Куропаткин.

Здороваемся. Тут же спрашивает:

— Вас тоже ишак разбудил?

Ишак?

— Какой ишак?

Старик пожимает плечами.

— Не знаю. Я пока пробуждался, поезд уже тронулся, и я не успел на него взглянуть. Но кричал за окном точно ишак. Вам, Михаил Макарович, доводилось слышать, как кричит ишак?

Доводилось ли мне? О да! Я ведь родился в Туркмении более полувека назад лет этак через сорок! Но сегодня я ничего не слышал. Проклятое снотворное! Нет, неверно! Зачем я ругаю лекарство, которое только и позволяет мне уснуть?