Низкий мужской голос высказал нам свое глубочайшее сочувствие. Прошлой ночью мои бабушка с дедушкой скончались от старости. Не помню, чтобы мои родители плакали. За церемонией прощания мы следили по трансляции через Примочки.

Виртуальное прощание с родителями отца состоялось еще за несколько лет до того. Оба скончались накануне переезда в пенсионерский лагерь от сердечной недостаточности. Какова была вероятность, что двое умрут от одного и того же в один и тот же день, я не спрашивал. Вопросов у нас дома вообще не задавали.

Все это мелькало у меня в голове, пока я трясся верхом на Гутенберге. Перед глазами то и дело всплывала сцена, где трое санитаров насильно вводят старушке надор. «На-а-а-адор голод утолит, о-о-от забот освободит. И от прочих всех проблем надор назначают всем».

Скорее всего, родители отца отказались от подобного суррогата добровольно. И как бы нелепо это ни было, но, видимо, помогла им в этом смертельная доза того же суррогата.

Шаг лошади замедлился. Гутенберг перешел на медленную рысь, и я с трудом разлепил веки, склеенные пылью, зеленым дождем и слезами. Я рассчитывал оказаться где-то на окраине зоны С в очень и очень таинственном месте. Судя по тому, что показывал аниматор, за стенами мегаполиса начинался безжизненный и опасный пустырь.

Именно поэтому надежные железобетонные крыши парк-холлов вселяли в меня такое спокойствие. Маленькие волны с барашками никогда не перерастут в цунами. Теплый бриз с побережья никогда не превратится в ураган. Любой порыв, швырявший невзначай в лицо песок, можно было выключить простым движением губ (« Анимация. Ветер. Стоп»).

Нацепив на нос Примочки, я мог стать первооткрывателем диких джунглей — стоило только захотеть. Все было просто. Поездка на Гутенберге заставляла желать большего, жаждать приключений. Открыв глаза, я был разочарован.

Передо мной простирался унылый пейзаж, усеянный до горизонта разодранными старыми палатками. Не узнать это черное месиво было трудно. «Лагерь “Надежда-48”», — отозвался водитель. Лошадь двинулась вдоль рядов продырявленных тряпок. Сквозь прорехи первой палатки я увидел, как, сгрудившись вокруг догорающего мусора, жмутся друг к другу около дюжины человек, стар и млад. Крыши у них над головой, можно сказать, и вовсе не было.

Из палатки выбралась пара босоногих детишек и зашлепала по лужам за Гутенбергом, пока тот не остановился где-то на углу и, отодвинув носом тряпку в сторону, подцепил себе охапку соломы. Не пластиковой, как мне показалось сначала. Настоящей.

Я попытался соскользнуть с седла, но застрял левой ногой в стремени и грохнулся в грязную жижу, выставив вперед руки. Все чертовски ныло — не столько от падения, сколько от непривычной позы. Дети окружили меня и засмеялись.

Меньше всего после этого хотелось вставать, однако зачем-то эта лошадь меня сюда принесла, так что, хотел я или нет, лучше было узнать, для чего. Сделать это, лежа в луже, было затруднительно, поэтому пришлось подниматься.

Я присел на корточки, оказавшись вровень с детьми, потянулся, чтобы схватиться за Гутенберга, но того как ветром сдуло, и я снова приземлился туда, откуда стартовал. Вытерев руки о штаны, я оглянулся в поисках какого-нибудь знака. Ведь должно же хоть что-то указывать на дальнейшие шаги.

— Ты не видел Арне Бергмана? — спросил я у мальчика, который, на мой взгляд, был достаточно взрослым, чтобы ответить на столь странный вопрос. Увы, в очередной раз показалось.

— Друг, — добавил я. — Где друг?

Маленькая девочка с перепачканным лицом ткнула пальцем в сторону лестницы, убегавшей вниз по крутому склону. У подножия плескалась вода.

— Туда? — переспросил я, но ответа не последовало.

Спустившись по узкой тропинке, я увидел канал. Мимо проплывали зеленые пакеты с мусором и пустые бутылки. У берега покачивалась старая лодка, выкрашенная черной краской, не доходившая в длину и до трех метров. Подойдя поближе, я заметил на борту белые буквы, складывавшиеся в слово «Роб», и невольно хихикнул.

Запрыгнув в лодку, я отвязал канат от металлического кольца, торчавшего из земли, откинулся назад и, раз уж за меня все решили, положился на волю течения.

Прошло, наверное, несколько часов. Дождь, изливавшийся в мутную воду, превратил узенький канал в бурлящий поток, и мне то и дело приходилось очищать корму от прибившегося мусора и пустых пакетов и следить, чтобы не врезаться в кучи железа и пластика, торчавшие над поверхностью.

Видимо, я был единственным, у кого хватило глупости сюда полезть. Издалека доносились крики, я чувствовал запах дыма и видел, как он клубится над городом, но отделявшие канал от мегаполиса стены уходили высоко вверх, и шанса что-либо разглядеть не было ни малейшего.

Рану на запястье жгло, и опять сочилась кровь. Надо было ее перевязать и дезинфицировать, но об этом, купаясь в канализации, нечего было и думать. Конца и края каналу не было видно. Спустился плотный туман. Чтобы хоть что-нибудь разглядеть, приходилось сильно напрягаться, но перспектива бросить все и врезаться в острую железку не прельщала. Днище и так уже какое-то время протекало. Поскольку заткнуть его мне было нечем, ничего не оставалось, как просто на него сесть.