Поднимаясь по лестнице, Гриффин посмотрел в высокое окно. Веселое весеннее солнце яркими желтыми пятнами освещало пол, выложенный, словно шахматная доска, черными и белыми квадратами. Мраморные плиты блестели не хуже отполированной обеденной посуды. Они были такими чистыми, что при желании на них можно было бы поставить блюда с едой и пообедать.

Гриффин поморщился, невольно вспомнив пол своего родного Пендон-Плейс. На тамошних полах вольготно обедали серые обитатели подвала, для которых это давно вошло в привычку.

Особняк Монфора служил яркой противоположностью его ветхому жилищу. Стены дома буквально излучали роскошь словно некий драгоценный аромат. Неприкрытое, физически осязаемое богатство особняка угнетающе подействовало на Гриффина: им овладели тяжелые сомнения, сможет ли он прожить здесь хотя бы неделю.

Когда дворецкий ввел его в предоставленные покои, Гриффин изумленно остановился на пороге. Никогда в жизни он не видел подобных комнат, таких красивых и элегантно обставленных. Кроме... Внезапно он вспомнил свою мать. Шелка, атлас, бархат. Заботливые материнские руки, пальцы в бриллиантах.

Нет, не в бриллиантах. В изумрудах, под цвет ее глаз. Как он мог об этом забыть?

Гриффин стоял в дверях и смотрел, пока до его сознания не дошло, что дворецкий ждет, желая узнать, доволен ли граф отведенными ему покоями.

Не следовало открывать рот от изумления перед слугой. У состоятельного графа не могло быть других апартаментов.

Гриффин кивнул.

— Очень хорошо.

Дворецкий поклонился.

— Полагаю, милорд, вам будет здесь удобно. — Он махнул рукой вошедшему слуге, принесшему скудный багаж графа. — Сэр, вы взяли с собой лакея?

— Нет, — смущенно ответил граф. Разве мог он признаться, что у него нет личного лакея.

— Хорошо, милорд. В таком случае я попрошу слугу лорда Лидгейта позаботиться о вас.

— Сейчас в этом нет необходимости.

Он не собирался обедать, было уже поздно, а также не намеревался выходить в город, поэтому не требовались услуги лакея, чтобы привести в порядок его платье.

— Все, что мне нужно, — это горячая вода утром. — Гриффин опустил глаза на свою грязную обувь. — Да, и пусть вычистят мои сапоги.

— Я прослежу, милорд, — почтительно склонил голову дворецкий.

Одобрительно буркнув и вручив дворецкому щедрые чаевые, Гриффин отпустил слугу.

Встав у окна, откуда открывался приятный вид, он принялся внимательно разглядывать парк, там все радовало глаз: фонтаны, клумбы с цветами и чисто убранные дорожки. В тени садовых деревьев виднелся очаровательный летний домик, увитый побегами дикой глицинии. В его воображении возникла картина: Розамунда и ее подруги, беседуя, пьют чай и порхают с места на место, словно стая разноцветных бабочек.

От царившей вокруг умиротворенной утонченной атмосферы, как это ни удивительно, у него испортилось настроение. Как долго ему придется ухаживать за Розамундой, согласившись на ее условия, чтобы в конце концов повести к алтарю? Он упустил из виду, насколько легкомысленны женщины. Гриффин нахмурился: нет, наверное, все-таки следовало все предъявленные ею условия записать на бумаге, чтобы она не могла их расширять и увеличивать.

Боже, ну какого он свалял дурака, согласившись на ее условия! Но мог ли он поступить иначе? От воспоминаний — какая у нее высокая грудь и тонкая талия — у него пересохло в горле.

Все это может быть моим.

Вчера в его воображении царила очаровательная живая девушка в синем костюме для верховой езды, который подчеркивал голубизну ее глаз, а сегодня ее место занял совершено иной образ — образ обольстительной женщины, уверенной в себе и твердой в своих намерениях. Эта новая девушка была намного опаснее той, другой; у него мутился рассудок при взгляде на нее.

Он догадывался о том, что Розамунда непорочна. Хотя на ней был столь соблазнительный наряд, он не сомневался, что она еще не одарила ни одного мужчину своей любовью, что это чудо произойдет с ним, после того как она выйдет за него замуж.

Но это совсем другое дело — узаконенная любовь, несмотря на то что их брак не окажется обычным соблюдением условностей, как это было принято в роду Уэструдеров. В их избранном кругу никто не женился, повинуясь чувствам. Все заключаемые браки основывались на холодном рассудочном принципе, а вовсе не на взаимной любви.

В том кругу, к которому принадлежала мать Розамунды, леди Стейн, супружеская верность считалась чем-то немодным, во всяком случае, не совсем приличным. От жены ждали наследника рода. После его появления на свет она могла спать с кем угодно, что же касается мужей, то им совсем не надо было соблюдать супружескую верность.