До десяти судья ухитрился считать целых полминуты. Впрочем, он мог бы считать и весь остаток вечера. Хлюпик был в нокауте. Не дожидаясь окончания этого фарса, Хабаров ушел в раздевалку, подхватил свою спортивную сумку, бросил в нее кроссовки, спортивный костюм и, ни с кем не попрощавшись, быстрым пружинистым шагом пошел прочь. Навсегда.

Вскоре после «побега» Хабарова нашли бывшие «работодатели», но, убедившись, что он не переметнулся к конкурентам, а вообще бросил спорт, от него отстали.

А потом…

Потом целых полгода, на чужой шикарной даче он просто спивался, ни с кем не общаясь, не имея ни надежды, ни веры в то, что в его жизни будет что-то лучшее, чем недопитая накануне бутылка дешевой водки.

Появление старого друга не вызвало энтузиазма у Хабарова. Небрежно запахнув грязную телогрейку, наотмашь высморкавшись, он пригласил гостя в дом, который сторожил, сразу предупредив:

– В доме холодно, жрать нечего. Если приехал с душеспасительными беседами, вали сразу.

Но Малышев не уехал. Поздно вечером он увез с собой мертвецки пьяного Хабарова. В последнее время такое состояние было обычным для бывшего чемпиона.

Очнувшись солнечным утром в своей грязной телогрейке и таких же штанах в белоснежной постели, Хабаров долго крутил головой, тщетно стараясь припомнить, как он здесь оказался. Он даже щипал себя, готовый поверить в то, что это ему снится. Наконец он поднялся и, чувствуя мучительную жажду от вчерашних возлияний, поддерживая то и дело сползавшие ватные штаны, побрел на кухню.

– Здрась… – прохрипел он, едва ворочая сухим, прилипшим к нёбу языком, худенькой аккуратной пожилой женщине, колдовавшей над кастрюлями.

Вздрогнув, та обернулась и удивленно посмотрела на Хабарова.

– Я это… Тут…Попить бы… – протрубил он в свой сломанный нос.

– Ой, Сашенька, садитесь к столу! – оправившись от шока, пролепетала старушка.

«Где-то я ее видел…» – подумал Хабаров, по-собачьи небрежно почесав двухнедельную щетину на щеках.

Хозяйка проворно поставила на стол банку простокваши и банку огуречного рассола.

«До чертиков допился Хабаров. Поздравляю! – сказал он себе, подозрительно косясь то на банки, то на старушку. – Тебе уже несут профессиональный опохмел. Нет бы кофе предложить или чаю. Я, видите ли, мадам, человек с изящными запросами…»

Осушив литровую банку огуречного рассола, он почувствовал, что оживает.

– Я посплю чуток, – хмуро сказал он. – Потом можете вышвырнуть меня за дверь…

– Иди, Сашенька. Гена все равно придет только к обеду.

«Вот где я ее видел! Это же мать Генки Малышева. Как же ее звали? Мария Андреевна, по-моему. Ну, позвонок, все же уволок меня с собой…» – смущенно топтался у стола Хабаров.

Узнав Марию Андреевну, он сразу сник.

«Господи, что она подумает обо мне? Пьянь, разгильдяй, дармоед, лодырь – вот что она подумает. Правильно! Ты же, Хаб, трудолюбивый по необходимости, ленивый до самозабвения».

– Мария Андреевна, – Хабаров виновато отвел взгляд, – я не в лучшей форме.

– Это видно, – спокойно согласилась та. – Сашенька, Гена привез твои вещи. Я их в шкаф в твоей спальне повесила. Может, ты примешь душ, переоденешься, а я тебя покормлю? Гена говорил, что после обеда вы вместе поедете.

Хабаров смутно помнил, что накануне Генка говорил что-то о кино, о трюках в кино, но что именно, вспомнить было трудно.

Чтобы привести себя в приличное состояние, Хабаров последовал совету. Часа полтора он растягивал на балконе самодельные Генкины эспандеры, работал с гантелями и гирями, выполнял растяжки. После занятий отвыкшие от нагрузок мышцы ныли и, стоя под душем, Хабаров был противен сам себе.

Появившийся, как свежий ветер, Генка наскоро пообедал и увез Хабарова с собой.

– Посмотри, чем мы занимаемся. Понравится – оставайся! Ты мне нужен. Ты многое умеешь. Такому не научишь, – просто сказал он.

Они приехали на пустырь за городом. Едва Генка вышел из машины, к нему подбежали какие-то люди.

– Геннадий Михайлович, мы заждались вас. Все готово. Быстро гримироваться и можно снимать.

Малышев склонился к его приоткрытому окну.

– Давай, выходи, позвонок. Идем работать.

Хабаров растерянно поплелся следом. На них напялили несуразные женские парики. Хабарову почему-то достался длинноволосый белый. Потом одели в женские плащи и удовлетворенно кивнули: «Порядок!»