Шрифт:
Несколько пробных аккордов, и в гостиной, освещенной неярким светом свечей, полилась песня.
Еще одно забывчивое слово,Еще один случайный полувздох —И тосковать я сердцем стану снова,И буду я опять у ваших ног… [9]Мать с наслаждением слушала романс, то и дело смахивая непрошенную слезу, и улыбалась каким-то своим, потаенным мыслям.
Потом они пели все вместе Визбора, Есенина, Окуджаву, Вертинского и даже несколько хулиганских дворовых песен. Потом, когда умолк последний аккорд, мать вдруг сказала:
9
Из стихотворения А.А. Фета «Еще одно забывчивое слово…»
– Все, дорогие мои. Пора мне. Константин, вызови мне, пожалуйста, такси.
– Куда ты на ночь глядя?
– Не будь эгоистом, сын. Тебе я достаточно времени уделила. Меня сестрица твоя, Наташка, ждет. Поеду на результат ремонта взгляну.
Прощались тепло, и мать опять не удержалась от слез, обнимая на прощанье Таю.
– С вами душой отдохнула, дорогие мои. Берегите себя. Константин, будь добр, проводи меня до такси, – попросила мать.
Стоя в лифте, мать то и дело внимательно поглядывала на сына.
– Мам, спасибо тебе.
– Пустое. Я поживу у Наташки пару дней. Потом домой, в Питер, поеду. Не буду вам мешать.
– Ты не мешаешь.
– Это тебе я не мешаю. Сын! – она строго взглянула на Обнарова, – не обижай ее.
Он смутился.
– Что ты?! Я не умею…
Она смотрела в окно на засыпающий, украшенный разноцветными огнями город. Пространство комнаты разделяло их.
– Вот мы и одни.
От его голоса она вздрогнула.
– У тебя замечательная мама, – попытавшись сыграть непринужденность, произнесла Тая.
– Да, – Обнаров кивнул.
Он подошел к ней. Сейчас они стояли друг напротив друга, совсем рядом, как тогда, в аудитории.
– Что случилось? – ладонью он коснулся ее щеки.
Она уклонилась.
– Извини. Нужно убрать посуду со стола.
– Бог с ней, – он поймал ее за руку. – Ты напоминаешь мне сейчас запертую в клетке птицу. Что не так? Тая, я сделаю все, как ты захочешь. Скажешь отвезти домой, отвезу. Скажешь, что решила остаться, я буду счастлив. Только в молчанку со мною играть не надо.
– Я… – она запнулась.
Он не торопил.
Ее щеки залил румянец. Наконец, справившись с собой, она продолжила:
– Вероятно, это дурной тон – оставаться на ночь с мужчиной, которого знаешь несколько часов. Я боюсь, что ты будешь плохо обо мне думать, если я останусь.
– Плохо думать… – растерянно повторил он. – Мы решили быть вместе. Какая разница, когда ты останешься у меня, сегодня, завтра, неделю, месяц спустя? Кому до этого какое дело? «Дурной тон»… Для меня важно только то, чего хочешь ты.
– Так! Хорошо. Я все поняла. Давай быстрее с этим покончим! Где спальня? Идем!
Она взяла его за руку, потащила за собой.
– Вот кровать. Вот мы. Мне самой раздеться? Или… Как это обычно принято у тебя? – в сердцах выкрикнула она.
Он обнял.
– Пусти меня!
Тая попыталась вырваться, раз, потом другой. Он не отпустил.
– Тихо, тихо. Успокойся. Успокойся, – Обнаров нежно гладил ее по голове, точно капризного ребенка.
Наконец она затихла. Он отстранился, отвернулся.
– Костя, я боюсь разочаровать тебя…
Горячей щекой она прижалась к его плечу, дрожащей рукой коснулась его спины. Сквозь тонкую ткань пуловера он почувствовал и это горячее прикосновение, и легкую нервную дрожь в ее пальцах, и то, что она была вся напряжена, как струна. Он боялся шевельнуться, боялся вспугнуть.
– Наверное, это старомодно, но…
– …твои отношения с мужчинами не доходили до постели, – все же не выдержал, помог он.
– У меня вообще не было никаких отношений. Ты – первый мужчина, который поцеловал меня…
Она сказала то, что хотела.
Обнаров обернулся, привлек ее к себе, заглянул в глаза, где так близки были слезы. Только тут он понял, как по-разному они воспринимают то, что может произойти этой ночью.
– Доверься мне, – прошептал он. – Я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя.
Он осторожно выбрал шпильки из ее роскошных пепельных волос. Тяжелые локоны упали ей на плечи, заструились по спине. Она замерла, взгляд стал напряженным, чужим. Он убрал непокорную прядь от ее лица, улыбнулся.