– Вот и хорошо, – вслух сказал он. – Как ты, Наташка, сказала? «Время лечит»? Правильно. Потерпи, Таечка, родная моя. Еще минут пятнадцать…

Обнаров закрыл глаза. Слабость и апатия нарастали. Вдруг так отчетливо, точно наяву, он увидел лицо жены. Глаза смотрели строго, с молчаливым укором.

«Не гони меня!» – хотел крикнуть он.

Но из уст вырвался всего лишь шепот. Он потянул к ней руку, он открыл глаза, сделал над собою усилие, чтобы разобрать исчезающие черты ее лица.

– Прости меня. Умоляю, Таечка, прости меня…Там, в деревенском доме… Я бы не пустил тебя к волкам. Ни за что на свете!

Сил не было совершенно. Он закрыл глаза и провалился в какую-то вязкую серую вату, где не было никого и ничего, и времени тоже не было.

Резкая боль в позвоночнике заставила его вздрогнуть. Перед глазами все дрожало и множилось. Тело шевелилось как-то само собой. Потом спине стало жестко и холодно. Женский надрывный голос бился в виски, но шел нечетко, эхом, так что слов было не разобрать. Руки до локтей нещадно ломило, точно их сдавили огромными тисками. Чтобы спрятаться, защититься от боли, он закрыл глаза. Тут же чьи-то руки приподняли его голову, несколько раз тряхнули и стали бить по щекам. Это были неласковые, чужие руки. В них не было любви.

– Дайте умереть… – прошептал он этим рукам и потерял сознание.

Сдержанный стук. Распахнутая дверь. Уверенное:

– Разрешите, Олег Ефимович?

Севастьянов поднял голову от разложенных на столе бумаг.

– Входи, Петр Миронович. Присаживайся. Что делать будем? Чем заменим спектакли Обнарова?

Симонец сел напротив худрука, как-то по-павлиньи дернул головой, расправил перья и тоном, не допускающим возражений, сказал:

– Так, тут все ясно, Олег Ефимович. Гнать надо Обнарова за прогулы, к чертовой матери! Вводить замену ему надо. А его спектакли в репертуаре двух ближайших месяцев заменят «Король Лир» и «Чайка». А что вы на меня так смотрите? Больше нечем!

Севастьянов бросил на стол ручку, откинулся в кресле и сложил руки на животе.

– Эк ты! «Гнать»… На него же народ как одержимый прёт. Как кино в прокат выйдет, все «живьем» посмотреть хотят. Идут, точно в зоопарк, на редкого зверька. Ты же, Петр Миронович, считать умеешь, знаешь, что за последние лет шесть на Обнарова аншлаги, он нам самую хорошую кассу делает. А ты – «гнать»…

Симонец поерзал на стуле.

– Нельзя так относиться к театру. За два последних месяца шесть отмен!

– Так не потому же, что пьет или в кино снимается. У человека жена серьезно больна…

Он вздохнул и добавил:

– Была…

– Я так понимаю, вы Обнарова защищаете, Олег Ефимович?

Севастьянов не любил прямых вопросов, и деления жизненных ситуаций строго на черное и белое он тоже не любил. Так что Севастьянов придавил тяжелой ладонью лежавшие перед ним бумаги и сказал:

– Полно тебе, Петр Миронович, счеты с Обнаровым сводить. Прямо как маленький!

– Нет, я…

– Оставлю я Обнарова в театре. Пока я еще тут главный! – с нажимом произнес он. – А если бы ты мне перед выходом на сцену стал нервы портить, с под…боном, как ты умеешь, я бы тебя точно пристрелил. И Обнаров был прав. Абсолютно!

– Ну, знаете, Олег Ефимович!

– Ты даже не извинился перед человеком. Я уже не говорю, что это еще и ведущий актер театра!

– За что извиняться-то?! Он едва не убил меня!

– Реквизитом? Побойся бога! Обнаров задницы наши прикрыл. В невероятно сложном физическом и психологическом состоянии он нашел в себе силы выйти на сцену и отыграть спектакль. Перед спектаклем пил обычный гранатовый сок. Ты облил его грязью в присутствии посторонних. Мало того – сейчас гаденько пришел ко мне сводить счеты. Противно, в самом деле!

– Не надо меня совестить, Олег Ефимович. Вы, понимаете ли, все с ног на голову!

– С совестью не получается. Тогда про деньги давай! Давай-ка о работе, Петр Миронович. Тут твоей головы не заменить. Считать ты умеешь. Как театру выйти с наименьшими потерями из создавшейся сложной ситуации? Обнаров в ближайшие полгода работать не сможет. Если тебя формальная сторона интересует, есть от него заявление о предоставлении отпуска по уходу за ребенком, – соврал Севастьянов. – Юридически имеет право. За что ж ты его гнать собрался?

– Да хотя бы за это заявление! Мать Тереза нашлась! Няньку не нанять!

– Вот, не актер ты, – грустно, с оттенком искреннего сожаления сказал Севастьянов. – Не можешь понять, как это – выдержать любопытные взгляды зрительного зала, как это – выйти на сцену лицом к лицу. Я не говорю о том, что на сцене еще и работать надо. Как силы найти? Откуда их взять? Обнаров только что похоронил жену. Он опустошен. Весь мир черный. Внутри все дрожит, стонет. Ему спрятаться бы, чтобы не видал никто, не трогал. Ему бы в себя придти. Ему бы просто выжить! У него куража нет. Ему жить не хочется. А ты его на сцену… Играть он минимум месяца четыре не сможет. Это я тебе как актер говорю. Да какой – четыре, клади все полгода…