Мусора от тех "блатных" не шибко отличались. Тоже почему-то голодали. Во время шмонов воровали хлебные пайки из тумбочек, а за редкую банку консервированной рыбы могли и подраться между собой. Так что еду прятали, как нечто запрещённое, как только видели направляющийся к бараку наряд. Зам по опер — животное с фамилией Кораблин — карцер утрамбовал под завязку, в одноместной камере — минимум восемь харь, как шпроты. Вши, чесотка, туберкулёз. Голод. В промзоне ловили ужей, головы отсекали, шкуры чулком стягивали и вялили. Варить тоже можно, но не особо ужи для этого приспособлены… Лучше вялить.

Тюрьма — это душа власти. Хочешь узнать, какие тайные душевные помысли вынашивает власть, загляни к ней в тюрьмы. Всё поймёшь.

Вообще голод воздействует на человеческий разум сильнее, чем постановления правительства…

Должно было где-то взорваться.

И случилось.

Началось в третьем бараке, у прессовщиков. Началось, как всякое стихийное бедствие, с пустяка. Часов в семь утра началось. Как раз в пересменок.

Мужичок один тамбовский, работяга, известный под кличкой Конь, полез спросонья в тумбочку, там у него кусок чёрного хлеба с маргарином лежал — нету! А через два шконаря от него блатарь местный, развалившись, дожирает горбушечку, как раз с маргарином. Коня переклинило. Потянул пику из матраса и…

Началось.

Странное то было действо. Далеко не все и далеко не сразу осознали происходящее, а в третьем бараке уже вовсю шла резня. Кто кого. За всё в общем и за всю хуйню в частности. Тот зубы скалил, этот должен — не возвращает, третий ларьки отнимал, четвёртый мусорам стучал, с пятым вообще с воли старые счёты… Но поначалу кинулись на блатных. Их почему-то в том лагере "шуриками" называли.

Шурики стали в окна выпрыгивать. Из других бараков зеки, как галки, глазеют, ничего не поймут. Затем какой-то мудак клич бросил: "Мочи легавых!". Идентичные ему мудаки стали выскакивать из отрядов. Кто поумнее, начали бараки баррикадировать, предполагая, к чему дело клонится.

Какой-то полоумный в предзонник сиганул, где его автоматчик усмирил тут же. Но всё так вяло, будто во сне, когда движения неестественно замедлены. В одном углу завхоза режут, а в другом бухтосматчик рыбок аквариумных кормит. Но дураки, когда они бесконтрольно активны, немедленно наполняют своей дурью максимум пространства.

Часам к трём дня загорелся штаб со второй вахтой, там, где кабинеты оперов находились. Десятка два обезумевших ворвались в столовую, хлебореза пырнули, хлеб не нашли. Мусора разбежались, кто успел. Начальника одиннадцатого отряда, натурально, изнасиловали, в матрасовку закатали и подожгли. Зачем? Куражились…

Вот после этого среди зеков пошло чёткое разделение на тех, кто с заточками по лагерю метался, и на тех, кто стал в бараках баррикадироваться. Никаких требований. Да и у кого требовать… Просто вот так эмоции выплеснулись. Именно, накипело! А что, зачем, почему… Тем, кто в бараках засел, буйные стали факела в окна швырять. Я и ещё четверо в девятом корпусе засели, там почти не резались, так поначалу чуть…

Под зоной уже бэтээры стояли.

Лето было. Солнце долгое.

Слодатам, что на вышках поприседали, внутрь периметра стрелять запретили, если только кто в явный побег намерился. Но таких практически не было. Разве что те, кто от страха в предзонник прыгал и сразу на землю ложился с криком: "Не стреляй!". В таких не стреляли. В промзоне мастера вольнонаёмного с крыши шпоночного цеха в предзонник сбросили, а солдат, не вникая особо, шмальнул по нему. Не убил, копыта отстрелил только. Так вольняшка этот по запретке ползал, истекал… И тут же — грузчики на поддонах сидят, чифир гоняют.

Несколько вертухаев, нарядчик и ларёчница в санчасти замуровались. Там терпимо — окна за решёткой и вода в кранах. А санчасть — желаемый объект. Спирт. Попытались их запалить, но решётка частая — факела не пролетают. Сумашедший один начал в эти окна дерьмом швыряться, но его самого другие сумашедшие скрещенным электродом закололи. Так просто, по ходу движения. Убивать-то — душа не нарадуется…

Там же, в санчасти, капитан — начальник 5-го отряда, Козак фамилия. Переклинило. Возле окна встал. В него арматуры летят, заточки, факела — он даже не вздрагивает. Голос хриплый, мокрый, орёт обезумевшим: "Всё, уроды! Пизда вам!"

У него жена врачевала в этой санчасти. Капитан был уверен, что жена ещё утром из зоны выбралась, потому что как раз в начале заварухи медикаменты на первой вахте получала. А первая вахта — это выход на волю.

Из наших окон было видно, как фуфлыжник один — Феликс, молодой такой гандон из Георгиу Дежа — от нашего барака к третьему сектору метнулся…

Никто теперь не объяснит, как врачиха внутри лагеря оказалась. Чёрт знает. Томой её звали. Кудрявая. С прыщиками на лице. Коротконогая. Смешная. Была.

Феликс, как оказалось, за ней кинулся. Догнал. Поволок её к петушатнику, там вообще кипеша не было, петухи все попрятались — кто в помойный бак, кто прямо в парашную яму нырнул… И крапивы большие заросли с торца барака. Феликс девчонку эту напильником в живот пырнул и прямо в рану ебать её начал. Картина, шени дэда… А у нас стена от факела пошла гореть.

Со мною в бараке двое верующих были, два брата, близнецы, Саша и Аркаша. Баптисты. Каждый по два года колонии получил, за отказ от службы в армии. Они просто бойню пересиживали в бараке, вообще ничего не хотели, друг друга за руки взяли и молились. Лица у них такие чистые были, я на них смотрел и страх проходил. Так вот эта сцена с Феликсом и мёртвой докторшей прямо перед их глазами происходила.