А ты… А ты, последняя моя надежда, ещё во что-то веришь! Ты же знаешь, точно так же, как и я, знаешь, что больше не будет уже ничего.

У нас двадцать минут.

У нас ещё несколько минут жизни. И пока человек жив, о нём нельзя сказать ничего определённого.

Много, много лет подряд я видел перед своими глазами только её лицо. Много, много лет назад я потерял способность различать другие лица женщин. Ничего уже не понимая и пытаясь избавиться от этой нечеловеческой зависимости, я бросался в любые — чем ужаснее, тем лучше — объятия… и ненавидел тех, с кем случайно оказывался в постели. И издеваясь над собой, признавался в любви этим кошмарным прошмандовкам, потому что только так мог отблагодарить их за несколько мгновений свободы.

Моя любовь…

Она отвечала мне тем же, потому что чувствовала то же, что и я, мучилась той же страстью и ненавидела себя за эти чувства. Она знала обо мне всё. Я знал о ней ещё больше.

Двадцать минут — мгновенная вечность.

Нам не о чем больше говорить. Нам давно уже не нужно ни о чём говорить. Мы достигли того уровня понимания друг друга, когда слова только мешают передать то, что чувствуешь на самом деле.

Время не имеет значения.

Двадцать секунд, минут, часов, лет, веков…

Её когда-то тёмные, а теперь до бела выжженные Карибским солнцем волосы разливаются по плечам, стекают на грудь, за спину, и размываются где-то там, уже не здесь, не в этом мире. Она всегда разная и одна и та же. Сине-серые глаза. Я смотрю сквозь них, смотрю туда, в мир, где блуждают неоформленные тени несбывшихся мечтаний.

Мы никогда больше не встретимся.

Это последние двадцать минут нашей любви.

Там, за сине-серыми глазами, только грусть. Грусть и рассыпающиеся надежды. Я вижу, как она пытается отыскать во мне хоть что-то … Хоть что-то, за что могли бы зацепиться меркнувшие призраки любви. Ищет. И не находит.

Её глаза обесцвечиваются и проваливаются в бездну невыносимого одиночества.

Между нами ничего больше не произойдет. И это самое душераздирающее открытие, которое предназначено лишь для одного — для убийства бога. Теперь и мне ясно, отчётливо и однозначно понятно, как ошибался я в своих представлениях об этой женщине! Ничего не знал о ней, кроме того, что видел. А видел так мало… Теперь мне даже страшно пересказать самому себе, что же пронеслось в сознании за эти мгновенные двадцать минут.

Что теперь?

— На вашем счету ноль. Всё, всё, всё.

Она шепчет мне: «Давай дадим ещё полторы штуки. Мне всё равно не на что тратить эти деньги».

Зачем?

Ещё двадцать минут и всё станет настолько очевидным, что не останется места даже переживаниям.

Нет!

— Всё, всё, всё. Время.

Я возвращаюсь в паутину. Разум ещё не осознаёт четырнадцатилетнего приговора. Разум тупо фиксирует: если я когда-нибудь освобожусь, мне будет пятьдесят. О том, что будет происходить между этими датами — днём ареста и днём освобождения — ни мысли, ни намёка. Ничего. Я знаю, что делать завтра, но не знаю, что делать сейчас.

Верю, верю! и ничто не сможет разрушить мою веру в то, что любовь никогда не покинет меня. Будет больно. И одиночество подкараулит где-то в глубокой тиши лагерной ночи. Будет невыносимо жить и мысль о самоубийстве покажется такой светлой, как слёзы серо-синих глаз. Но жажда мучений не позволит завершить всё одним росчерком.

И года будут тянуться и тянуться… И мне добавят за попытку побега. И жизнь превратится в вялый кошмар.

И где приют…

Приют Одиноких Странников — там, по ту сторону Атлантики, в прокуренном дешёвыми сигарами кафе на набережной. Пятидолларовая комната у толстой и жизнерадостной негритянки, знающей столько историй… Ром, сигареты, скучающие креолки, загробная сальса. Лицо расчерчено морщинами, в каждой из которых память о каждом прожитом дне. Глаза за чернью стёкол, а на пузе — синяя русская мадонна.

Не повезло, остался жив.

Я отчётливо вижу себя на этой залитой океаном набережной, в этом чёрном баре, в солёной от пота одежде, глядящего в никуда и ждущего предложения о работе. Любой работе, на которую согласны все, кому уже нечего терять, кто проигрывает ночи в карты, пропивает мизерные выигрыши и обещает доверчивым креолкам беззаботную жизнь после удачного рейса из Колумбии в Мексику.

Все обещают. И никто не возвращается назад. А чёрные девчонки, которым тоже нечего терять, продолжают верить в волшебные чары своих красных платьев, лакированных босоножек и ярких пластмассовых браслетиков.

И пока я знаю об этом, мне ещё хочется жить. И пока я жив, обо мне нельзя сказать ничего определённого.

Сентябрь 2002 г.

Отчего приспичило выбираться из Вильнюса в такую отвратительную погоду, в сумеречный снегодождь, черт знает… Что-то обломалось в душах, нарушилась гармония, вот и отбыли. А могли бы…

А могли бы и зиму пережить, а не только тоскливый прибалтийский ноябрь 1981-го. Гитка тогда еще обитала в отдельной квартире на первом этаже древнего, как сам Гедеминас, дома в старинной части литовской столицы. Чуть подняться по брусчатке бывшей улицы Горького — кривая такая улочка, как биография Алексея Максимыча — черт знает, как теперь называется эта улица. Да и Гитка там давно не живет. И живет ли вообще?