— Скажи, а что стало с Гитлером? Он, действительно, покончил с собой?

— Я не был с ним в Берлине в те дни. В последний раз, когда я видел его, он выглядел отвратительно, был похож на дряхлого старика. Он мне сказал тогда, что если с ним что-нибудь случится, Германия останется без вождя. Он прибавил ещё: «Тебя, Генрих, отвергнет партия, к тому же ты не артистичен». А я подумал, что я действительно не артистичен, хотя и исполняю одну из главных ролей в трагедии, о которой ему неизвестно. Свидетели его последнего дня рассказывали, что он был мужественен, но безумен. У него были двойники, у меня тоже был двойник. Внуки моего двойника весьма богатые люди. Но всё, что связано с Гитлером, было настолько секретно, что было тайной даже для меня. Сказать честно, я не думаю, что он покончил с собой тогда в бункере. Меня ведь там не было… нет, я ни в чём не уверен. Ты знаешь, ходили слухи об Аргентине… возможно, он прожил остаток дней там, но что это меняет? Я не захотел бы с ним общаться, даже если бы узнал после войны, что он жив. Думаю, и он со мной тоже, ведь он считал меня предателем.

— Почему ты не дал ему капсулы? — спросил я.

— А зачем? Он выполнил свою миссию, справился с ней, как мог… зачем было продлевать жизнь такой фигуре? Он — легенда, он стал легендой ещё при жизни, а легенда лучше сохраняется, когда остаётся легендой и не становится реальностью.

— А что ты знаешь о Бормане? Будь ко мне более снисходительным, Генрих, ведь мне хочется получить ответы на все вопросы, возникавшие в мире после войны. Так что с Борманом? Он всё-таки скрылся?

— Ральф, ты помнишь, кем был я? — удивлённо прищурился Генрих, — вспомни, что было зимой сорок пятого. Бесконечные склоки… ты знаешь, как они относились ко мне, как испортились мои отношения с тем же Борманом, когда я начал вести переговоры с американцами. Я в конце войны не знал, где он, и знать не желаю и теперь. Я читал где-то, что есть вероятность, что он вместе с Гитлером после войны оказался в Арктике, на базе «Новый Берлин»… я их там не встретил.

Генрих неожиданно для меня сильно занервничал, я понял это, когда увидел, как он выскочил из кресла и быстро заходил по комнате. Мне было странно видеть это. Но не менее странно было чувствовать, что я интересуюсь той жизнью не как Ральф и не как его современник.

Я решил перевести разговор в настоящее время и спросил:

— Откуда взялось наследство, что я получил? Не смотри на меня так, я прекрасно помню, что это мои деньги, помню, как в конце войны отправил их в Швейцарию, и не только туда. Я помню, что это за деньги. Я помню всё это. Но Генрих, — я посмотрел на него, — как они оказались у моего друга, который мне их завещал?

— Он никогда не был твоим другом, — Генрих усмехнулся, — это был мой человек, который выполнял мои приказы, начиная с тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Верный мне человек. Через каждые двадцать лет он получал от меня капсулу, и на его счёт я сумел положить часть тех денег. Он должен был отдать их тебе, когда тебе исполнится тридцать шесть. Что он и сделал. Для хоть какой-то правдоподобности мы организовали ваше знакомство. Мне очень хотелось знать о тебе хоть что-то и понять, кто ты. Так что в принципе эта ваша так называемая дружба была нужна, чтобы деньги стали снова твои, на законном основании — по завещанию.

— Так он всё-таки умер? Мне показалось, что я видел его мельком в Венеции. И для этого он умер? — задав этот вопрос, я очень боялся услышать положительный ответ.

Но Генрих успокаивающе похлопал меня по плечу: — Есть, кроме смерти, много способов исчезнуть из этой жизни. Но ты не мог его видеть. Обознался.

— Обознался… как всё просто, — сказал я, — всё объяснимо и никаких загадок.

Мы вышли в сад. Генрих махнул рукой в сторону железных ворот:

— Пройдёмся? Раньше мы о многом говорили во время прогулки. Ты любил это.

— Я люблю это и сейчас.

Мы прошли через калитку и вышли на улицу. Это было прекрасное место, в котором хотелось жить, очень долго жить — красивые дома, тихие улочки маленького города. И мне показалась чудовищной идея уничтожить человечество для того, чтобы освободить его от тюрьмы материи. Я взглянул на Генриха. Он шёл лёгким пружинистым шагом, помахивая тонкой тросточкой с витиевато украшенной ручкой. Казалось, он тоже наслаждается жизнью.

— Я не помню, зачем мы тогда всё затеяли? — спросил я. — Я помню всё то, во что мы верили и что мы делали, чтобы осуществить задуманное, но я забыл, зачем? Я помню ту свою жизнь, но я не помню, как появилась во мне та вера, которую, как ты сказал, я превратил в религию. Пойми, Генрих, я помню события того времени и знаю то, что знал тогда, но ни мыслей своих относительно тех событий, ни идеи, по которой мы должны освободить души людей от их тел, я не помню.

— Мысли вообще странная вещь, — сказал он, замедляя шаг, — мысль сиюсекундна. Мы мыслим лишь мгновение. Например — идти или не идти на красный свет. Весь остальной нескончаемый поток мыслей уже не наши мысли. Память не хранится в мозгу, и вчера ты в этом убедился. Возможно, что и мысли о чём-то, кроме рефлексий, формируются не в мозге. Вероятнее всего они уже сформированы на чём-то вроде жёсткого диска, как в компьютере, но диск этот находится вне нашего мозга. Мозг только приёмник, или, как ты когда-то предположил, антенна. У одних мозг работает лучше, и тогда они становятся гениями, у других он, как старый компьютер, который иногда зависает. Порой я думаю, что вся невидимая нами Вселенная — это только один огромный жёсткий диск, на котором всё давным-давно записано до конца времён.

— Я тоже не раз думал об этом. Но если всё записано, то как быть со свободой воли?

— А вот ты сам и ответил на свой вопрос, зачем мы это затеяли? Ведь это ты придумал когда-то, что наш мозг, как антенна в приёмнике. Что мы не только не обладаем свободой воли, но и ещё закованы в тело, из которого можно вырваться, только умерев. Это ты заставил нас поверить в то, что наш Создатель — великий маг и обманщик, иллюзионист, затеявший с нами свою игру, правил которой мы не знаем. Ты догадался, что единственно без чего не может существовать материальный мир, это человек. Создатель создал иллюзию прекрасной Вселенной — Его Царство. Но, как всякому художнику, Ему оказались нужны зрители, чтобы восхищаться и ужасаться, восторгаться и благодарить Его за Его великое произведение. Ни животные, ни птицы, ни рыбы этого не могут — они только украшение сцены. И тогда Он создал человека, рождённого для того, чтобы он сказал «хорошо-то как, Господи» и умер. Но созданный мир, намеренно или нет, был создан несовершенным. Человек мучился, страдал в этой, как говорится «юдоли печали», выдумывал богов и религии только для того, чтобы облегчить земное существование, и всегда верил, что после смерти наступит освобождение. «Отмучился» говорили про кого-то, кто долго страдал и умер. Смерть всегда страшила людей и всегда была символом освобождения. «Наша миссия заключается в том, чтобы освободить себя и остальных от тел, уничтожив, таким образом, несправедливость и зло», — так говорил нам ты. И мы поверили тебе и верим до сих пор в то, что, уничтожая всё человечество, мы освобождаем и свои души. Фактически мы боремся против жестокости Создателя. Ты говорил, что, не уничтожив всех до одного, мы не сможем освободить себя, одиночное самоубийство не освобождает — человек вновь и вновь возвращается на Землю. В этом ты теперь убедился, и этим ты ещё раз убедил меня.