По дороге в аэропорт я думал обо всём, что неожиданно свалилось на меня.

Я был растерян, узнав о том, что деньги, которые якобы я получил в наследство от друга, на самом деле были отняты у других во время Второй мировой войны мной самим. Деньги эти были сделаны на войне, причем на самой грязной и кровавой части самой грязной и кровавой войны.

Вся моя нынешняя жизнь до тридцати шести лет оказалась подготовкой к осуществлению мной миссии, которую я придумал в своей предыдущей жизни.

Я с отчаянием понял, что вся моя жизнь — это фальшивка. Всё было ненастоящим, и я тоже.

А настоящий, реальный — это Ральф, который хотел уничтожить весь мир. «Он хотел или хочет»? — думал я о нём в третьем лице, пока до меня не доходило снова и снова, что Ральф — это я. Хочу ли я этого? И кто я сейчас? Как мне — Максу — относиться ко всему, что я узнал от Гиммлера?

И я понял, что ничего не даётся даром. Даже те деньги и те капсулы, которые я воспринял, как дар судьбы, были даны мне не в награду за что-то и не в подарок, нет — они были даны только для того, чтобы я уничтожил тела всех людей.

Какая ирония, — думал я, — исчезнуть из этого мира тогда, когда он мне только начал нравиться, когда, может быть, впервые в жизни я стал понимать и чувствовать, что такое — любить жизнь.

Да, злая ирония судьбы. Случись это пару лет назад, когда я был в депрессии и отчаянии, встреться мне тогда этот Генрих, я бы с восторгом воспринял его идею, потому что мне в то время казалось, что жизнь ужасна. Почему казалось? — спросил я у самого себя, — она и была ужасной, если сравнивать её с нынешней.

Да, верно, она и была ужасна. А эта моя благополучная жизнь мне так нравилась. Она мне очень нравилась до сегодняшнего дня, когда я понял, что получил своё благополучие для выполнения этой… миссии. И, значит, моей счастливой жизни пришёл конец. Я понял, что судьба, провидение, рок, или кто-то ещё дают человеку счастливые возможности только тогда, когда им это нужно. Только тогда вы всё получаете, когда вы становитесь необходимы. Ни чудес, ни подарков не бывает. А жизнь несправедлива, жестока, коротка и бессмысленна. И только в религии Ральфа и Генриха есть смысл.

И как мне теперь продолжать жить в своё удовольствие? Генрих с уничтожением человечества и без меня справится. Но почему-то именно без меня не случится задуманный финал. Почему-то именно я должен остаться на обезлюдевшей Земле один и уничтожить себя. Я представил эту фантастическую картину, и мне стало страшно.

Теперь, как бы я не пытался жить беззаботно, как в прошедшие два года, у меня это не получится — я узнал так много. А они не хотят медлить, и мир недолго будет таким, каков он сейчас.

— Приехали, аэропорт, — сказал мне водитель, открывая передо мной дверь машины.

Войдя в терминал, я долго не мог решить, куда мне лететь. В Австрию? А что там делать? Жить со своей подругой, с которой я прожил последние полгода? Но я не мог уже продолжать ту спокойную жизнь. Ни к чему мне в Австрию. А куда? В Израиль? А там что? Все страны мира вдруг утратили для меня свою привлекательность.

Я оглядел зал аэропорта, спокойно двигающихся по нему людей, и подумал о том, что не завтра же, не завтра замрёт на Земле жизнь, и не зря мне дали так много капсул, что их хватит на целых двести лет. И, значит, у меня, да и у человечества есть эти двести лет. И я почувствовал радость и лёгкость на душе, которая перешла в грусть.

Я продолжал разглядывать пассажиров и мысленно разговаривать с ними:

— Знаете, вы с трудом поймёте меня, если я вам расскажу, что чувствует человек, которому не нужно умирать. Что чувствует человек, у которого впереди еще много лет жизни и, что самое главное, много лет молодости. Нам всем знакомо чувство радости, когда мы встречаемся со старыми друзьями. Нам всем знакома горечь расставания с любимыми.

Но теперь эти чувства будут для меня ещё острее и ещё болезненнее. Потому что мне, в любом случае, предстоит прожить дольше вас всех, если я, конечно, этого захочу. Потому что все мои девушки состарятся и умрут, а я всё ещё буду жить молодым. И все мои друзья тоже состарятся и умрут, а я всё ещё буду здесь. Я сказал, что расставание будет более болезненным? Нет, это не верно. Потому что мне уже не грустно и не весело — мне никак. Мне не будут казаться теперь более чем приятными мои встречи со старыми друзьями. Во мне больше не вызовут ностальгии старые фотографии. Мне будет не о чем ностальгировать. Это вы ностальгируете об ушедшей молодости, боитесь смерти, вспоминаете с грустью ушедших друзей, но не я.

Я уже не такой, как вы. Мне будет наплевать, куда и кто ушёл, мне безразлично, кто из вас постарел, а кто сделал подтяжки лица. Моя старость гораздо дальше от меня, чем ваша смерть от вас. Меня больше не волнуют и не трогают мысли о смерти, не беспокоят проблемы с деньгами, не интересует цена на медицинскую страховку. У меня больше нет общечеловеческих проблем. Я вообще уже не совсем человек. Понравится это кому-то или нет, но мне наплевать на ваши мечты, на ваши замшелые праздники, на ваше семейное счастье и на вашу заботу об обеспеченной старости. Я не завидую больше никому и ни о чем больше не мечтаю.