Один из парней подошёл к сугробу. Сугроб, обсыпая снег с елей, раздвинулся, и перед нами оказалась поблёскивающая сталью дверь.

Мы с Гиммлером вошли в маленькую, пустую комнату с белыми стенами. Входная дверь за нами захлопнулась, наши провожатые остались за ней в лесу. Напротив нас была полированная дверь старинного лифта. Мы вошли в него, и лифт поехал вниз. Электрические бра, стилизованные под факелы, горели на его стенах.

— Десять этажей, — улыбнулся мне Гиммлер, — слишком быстро спускается, у тебя не закладывает уши?

— Нет, — ответил я, чувствуя, как от предчувствия чего-то неизвестного у меня больно колотится сердце.

Лифт остановился, и мы оказались в большом зале. Я с изумлением разглядывал его.

На мраморных стенах золотые инкрустации изображали какие-то мистические символы из египетской и индийской мифологии, сияли барельефы пентаграмм и «ключей Соломона» в обрамлении ивритских букв. В центральной части зала возвышалась бронзовая статуя человека в тоге древнеримского цезаря, с поднятой в нацистском приветствии рукой. Над ним слегка колебалась в воздухе небольшая пирамида, подобная той, что я встретил в подмосковном лесу, от неё исходил мерцающий розовый свет, освещающий зал и отражающийся от большой инкрустированной в пол свастики, со множеством расходящихся от неё лучей. Я подошёл к статуе, стараясь разглядеть её лицо, и почувствовал, что я бледнею.

— Узнаёшь себя, Макс? — спросил Гиммлер и засмеялся.

Я был ошеломлён — моё бронзовое лицо, со взглядом победителя, вызвало во мне ужас. Я перевёл взгляд на Гиммлера.

— Твой оккультный зал, Ральф. Здесь ты медитировал и общался с инопланетянами.

Я посмотрел на парящую под потолком пирамиду.

— Это только голограмма, Макс, она иногда появляется здесь.

Я молчал, пытаясь догадаться о том, что случится дальше.

Генрих с любопытством смотрел на меня.

— Что дальше? — спросил я.

— Теперь ты должен вспомнить себя.

— И каким же образом?

— Тут есть кое-какой аппарат… если ты — это ты, Ральф, и мы не ошиблись, то ты вспомнишь всё.

Мне стало очень страшно. Я испугался не только неизвестного аппарата, хотя при упоминании его в моей голове возникли образы гестаповских пыток. Я испугался того, что, когда Генрих убедится, что я не Ральф, он убьёт меня.

— Что за аппарат? — тихо спросил я.

— Инопланетное изобретение. Оно поможет тебе снова стать Ральфом.

— Аппарат, помогающий вспомнить прошлые жизни?

— Он не помогает вспоминать. В нём находится твоя предыдущая жизнь.

— Как это возможно?

— Каждая человеческая жизнь оставляет своё отражение в тонких мирах Вселенной. Мы научились извлекать её оттуда.

Он подошёл к выступающему на гладкой стене чётким барельефом пентаклю и нажал пальцем в середину его.

Рядом со стеной возникло, будто соткалось из воздуха, обычное кресло, а из стены выдвинулась золотая пластина, на которой лежал, похожий на небольшой обруч, предмет.

— Сядь, пожалуйста, — попросил Гиммлер, кивнув на кресло.

Я попятился назад.

— Раньше ты не был таким пугливым, — сказал он, внимательно глядя на меня. — Или ты, действительно, не Ральф? Будет очень жаль. Не бойся, это обычное кресло.

— На вид — обычное… — сказал я, не двигаясь с места.

— Не бойся, — повторил он, — если ты не Ральф, я не буду убивать тебя. Ты просто забудешь про встречу со мной и инопланетянами. Но с большей частью твоего имущества тебе придётся расстаться, потому что оно принадлежит только Ральфу. Что же касается капсул… впрочем, трудно поверить в то, что инопланетяне ошиблись. Садись же, садись.

Я сел в кресло. И теперь я очень хотел быть Ральфом. Потому что я мог обойтись без денег, без машин и яхт, но я не мог обойтись без капсул, делающих меня неуязвимым на сотни лет.

Гиммлер снял обруч с подставки и подал мне. Взяв его, я понял, что держу в руках корону. Это была корона, почти такая же, как бывают в музеях, только без драгоценных камней и отливающая не золотом, а сероватым металлом, на взгляд таким же, как пирамида, которую я видел в лесу.

— Я оставляю тебя одного, — сказал Гиммлер, подходя к двери лифта, — когда я уйду, надень эту корону на голову.

Дверь лифта захлопнулась, и я остался один.

Я повертел корону в руках и не увидел в ней ничего необычного. А вот ситуация, в которой я находился в настоящий момент, была фантастической. Я ещё раз взглянул на медную статую, свастику на полу, египетские иероглифы и ивритские буквы на стенах, на парящую над всем этим пирамиду и надел корону.

У меня возникло ощущение, что зал медленно начал менять свою конфигурацию, заволакиваясь туманом.

Потом я увидел себя маленьким мальчиком, сидящим на коленях белокурой женщины. «Муттер», — произнёс я, погладив её по щеке своей ручкой. Но теперь я уже сидел на высоком стуле за большим столом и водил пальцем по немецким буквам, повторяя их вслух. Буквы исчезли. Я стоял перед юной девушкой. Её голубые глаза вопросительно глядели на меня. «Я — Ральф, — представился я, — а как зовут вас?» «Аннет», — ответила она с очаровательной улыбкой. Я хотел что-то сказать, но увидел себя в группе молодых мужчин. «Смотри, Ральфи, — сказал один из них, протягивая мне корень дерева, напоминающий человеческую фигуру, к которому была прикреплена маленькая капсула, — это Мандрагора, её выкопал Хануссен в саду моего дома, в котором я родился». «Адди, — спросил я его, — а что это за капсула? Мне кажется, я её уже где-то видел… что это за капсула, Хануссен?» — обратился я к стоящему недалеко человеку. «Она поможет Адольфу завоевать мир», — ответил он. Потом я увидел себя на охоте, огромный вепрь мчался мне навстречу. Ещё какие-то сцены моей жизни быстро мелькали передо мной. Но вот мелькание их замедлилось. Я сидел в кабинете, приставив пистолет к своему виску. Я нажал на курок и проснулся.