– Следовательно, вы согласны со мной в том, что «Stultifera navis»как нельзя лучше подходит вилле, на которой мы с вами находимся, – ответил музыкант и прочитал другие строки:

Аббат Мелани в ответ выдал:

И Альбикастро продолжил весело, рассматривая тысячи кисточек и вышивок на наряде Атто:

– Как бы там ни было, это правда: здесь происходит много странных вещей, – решил быстро вмешаться я, пока усердие, с которым они друг друга обзывали дураками, не вылилось в большую ссору.

– Я хотел сказать, – тут же поправился я, когда Атто на мое замечание ответил лишь нетерпеливым жестом, – что здесь определенно циркулируют вредные пары или какие-то другие необъяснимые испарения, которые… как бы это правильно выразиться, вызывают галлюцинации.

– Испарения? Все может быть. Возможно, они вызываются красотой этого места. Разве природа по своей прихоти не отметила детей печатью безумия?

Он положил скрипку назад в футляр, из которого затем вынул несколько листиков с нотными знаками.

– Наверное, вы хотите сказать, что вилла обладает сверхъестественными способностями? – спросил я.

– Ну, не больше тех, которыми обладает Амур.

– Что это значит?

– Разве Купидон, бог любви, не имеет вид веселого, сумасбродного ребенка с локонами? И все же любовь, как сказал поэт, Движет и солнцем, и звездами.

– Вы говорите загадками.

– Совсем нет, все очень просто: достаточно детской невинности чтобы сорвать мир с петель. Нет ничего более могущественного.

Аббат Мелани снисходительно поднял брови и украдкой покосился на меня, давая понять, что, по его мнению, Альбикастро немного преувеличивает.

Тем временем музыкант продолжил:

Стихотворные строки, которые только что прочитал голландец, глубоко тронули меня: они очень похоже выражали то, что Мелани рассказывал мне о страхе могущественного кардинала Мазарини перед смертью.

– Опять этот ваш Брант. Вы всегда говорите о безумии, когда исполняете эту фолию… – проворчал Атто с плохо скрываемым недовольством.

– Не обращайте внимания на мое упрямство, ведь это не является недостатком. Разве не похоже оно на упрямство одного моего старого знакомого из Роттердама, всегда прощавшего друзьям их ошибки? Он просто не желал их видеть и дошел до того, что восхищался ошибками и недостатками друзей как их большими достоинствами. Разве это не самая большая в мире мудрость?

Атто опустил глаза: Альбикастро попал в точку. У меня создалось впечатление, будто он знал о моем споре с аббатом Мелани, о моем мнении по поводу нашей многострадальной дружбы.

Тем временем голландский музыкант снова вернулся к своим нотным листкам и начал бормотать себе под нос:

Аббат шумно сглотнул и промолчал.

– А если упрямство – это самая настоящая мудрость, – снова обратился к нам голландец, – то где ей может житься более спокойно, чем на «Корабле», который, как вы сами только вчера заметили, буквально наполнен мудрыми изречениями?

– Значит, вы следили за нами? – воскликнул Атто с удивлением и недовольством, хотя он уже предчувствовал, что все эти неприятные намеки Альбикастро на дружбу не были простой случайностью.

– Я слышал ваши голоса, когда вы поднимались. Они доносились до самой башни, – хладнокровно ответил его собеседник. – Однако сейчас у вас наверняка есть другие дела, так что позвольте мне покинуть вас.