– Смотри-ка, именно это я и хотел тебе сказать, – наконец заметил он, наверное догадавшись, какие мысли бродят у меня в голове. – Все это подтверждает то, в чем я убеждал тебя с самого первого дня, когда мы зашли на эту виллу: суеверие – дитя незнания. Все в мире можно объяснить с помощью науки о вещах и явлениях. Если бы я владел знаниями по флористике, то не допустил бы такой досадной ошибки.

– Конечно, синьор Атто, но позвольте заметить, что, по моему скромному мнению, мы все же не нашли убедительного объяснения тем явлениям, свидетелями которых были.

– Мы не нашли этих объяснений от незнания природы таких вещей, мой мальчик. Точно так же, как не так давно мы решили, что видим парящего в воздухе человека, который, оказывается, просто разгуливал по карнизу стены, а его накидка развевалась от сильного ветра.

– Так вы думаете, что кто-то решил нас разыграть?

– Кто знает? Существует бесконечное множество способов обмана.

Через несколько мгновений мы уже входили на первый этаж дома.

– После того ужаса, который нагнал на нас вчера Бюва, ты, наверное, хотел бы расспросить меня об этом, – неожиданно заявил Атто.

– О да, точно. Как, черт возьми, Бюва удалось найти нас и подойти так, что мы не увидели и не услышали его? Он возник внезапно, как будто свалился с неба.

– Я тоже сначала не поверил своим глазам. Но потом и этому нашел объяснение, – сказал он и указал на маленькую комнатку справа от входной двери.

– Теперь понятно! – воскликнул я.

В действительности комнатка была шахтой с крошечной лестницей для слуг. Бюва просто не стал подниматься по главной лестнице в противоположной части здания (то есть внизу слева, когда входишь в дом), которой воспользовались мы, а выбрал эту маленькую служебную. Поэтому он совершенно неожиданно возник в шаге за нами, где как раз заканчивался зал на втором этаже. Мы слышали его шаги, но не могли распознать, откуда они доносятся, – не только из-за эха, которое звучало под высокими сводами галереи, но и потому, что мы не знали о существовании второго входа. Ато, что не ведомо чувствам, не воспринимается нашим сознанием.

Поэтому на этот раз мы тоже решили подняться на второй этаж по служебному ходу. Как и все остальные служебные лестницы в этом доме, она была винтовой.

В тот момент, когда мы были уже наверху, на нас обрушилось мощное пение сирен, сопровождаемое глубоким, угрожающим гулом. Я непроизвольно закрыл уши руками, чтобы защититься от этой подавляющей волны звуков.

– Проклятие, – начал ругаться аббат Мелани, – опять эта фолия!

Поднявшись на второй этаж, мы снова увидели Альбикастро. Он играл у самой винтовой лестницы, которая таким образом становилась резонансным инструментом, превращая глубокие тона скрипки в чудовищный рев, а высокие – в головокружительное шипение.

Тут музыка смолкла.

– Складывается впечатление, что тема фолии вам доставляет больше радости, чем любая другая, – сказал Мелани, разнервничавшийся от нового шока.

– Как говорил великий Софокл: «Жизнь становится прекраснее, если об этом не думать». И, кроме того, эта музыка подходит «Кораблю», stultifera navis,или «Кораблю дураков», если вам так будет угоднее, – темпераментно ответил голландец, сдул пыль с инструмента и начал его настраивать, выдавая целый ряд комических и докучливо визжащих звуков.

В ответ Атто продекламировал следующие строчки:

Этим стихом Атто непрямо назвал Альбикастро дураком.

– Значит, вы знаете моего любимого Себастьяна Бранта? удивленно спросил голландец, ничуть не обиженный.

– Меня очень часто принимали во дворе Иншпруха, то есть курфюрста Баварского, поэтому мне понятен ваш намек на «Stultifera navis»Бранта, самую популярную книгу в Германии за последние два столетия. Кто не читал этой книги, пусть не думает, что знает немецкий народ.

В который раз я был удивлен энциклопедическим образованием Атто: еще семнадцать лет назад я узнал, что о Библии аббат имеет не очень четкое представление, зато в вопросах политики и дипломатии он весьма сведущ.