В Бруаже Людовик забыл обо всем. Он попросил показать ему кровать, в которой спала она, и провел там целую ночь не сомкнув глаз.

– Но если никто об этом не рассказывал, как вы сами говорили, то откуда же вам известны такие подробности? – удивился я.

– В той комнате, комнате Марии, я видел короля собственными глазами. По приказу его высокопреосвященства я последовал за ним вместе с другими. Мы нашли его в ужасном состоянии. Все выглядело так, будто здесь установлен гроб с телом для торжественного прощания: покрывала сорваны с кровати, король лежал в слезах, скрючившись в углу под окном.

Сопровождаемые тихим журчанием фонтанчика, мы пересекли аллею и площадку перед входом. Погруженный в мысли, Атто медленно мерил шагами площадку.

В Бруаже Людовик словно вырвал себе сердце из груди. Здесь он выплакал все свои слезы; здесь он попрощался навсегда с любовью, не подозревая, что прощается и с самим собой, таким, каким он был прежде, – доброжелательным и довольным. Теперь это было для него потеряно навсегда.

– Я никогда не забуду это лицо восковой статуи, которое смотрело на меня в бледном свете того раннего утра. Это было его последнее действие. Затем было только… болото.

– Болото?

– Да. Медленное, но неумолимое погружение этой любви в болото, ее мучительная агония, жалкие попытки короля забыть Марию.

Когда Людовик вернулся в Париж со своей испанской женой, ничего не подозревающей Марией Терезией, коварная графиня Суассонская донесла ему, что юный и страстный Карл Лотарингский очаровал Марию и, возможно, даже преуспел – добился ее расположения. Король разозлился на Марию, он буквально бушевал в гневе, обращался с ней очень грубо. Она, со своей стороны, стала держать себя холодно. Тогда он опомнился и стал навещать ее во дворце Мазарини на улице Петит Шамп.

– Как раз напротив моей тогдашней квартиры, – непринужденно констатировал Атто. – И придворные, в основном известные сплетницы мадам де Лафайет и мадам де Мотвиль, которые всегда завидовали Марии, распространили слухи, будто Людовик отправлялся туда не столько ради Марии, сколько из-за красоты Ортензии – самой младшей из сестер Манчини.

– Это действительно так?

– А почему нет? Людовик XIV к тому времени уже был женат. Обещания нарушены, мечты испарились. Еще год назад влюбленные устраивали поэтические дуэли, теперь же обменивались ядовитыми колкостями. Они стали тенью самих себя. Жизнь ускользнула от них. Навсегда.

– Простите, синьор Атто, но вы только что сказали «графиня Суассонская»? – переспросил я, дабы удостовериться, что правильно услышал имя.

– Да, тебе оно кажется знакомым? – иронически заметил Атто, сердясь, что я перебил его. – А теперь слушай и молчи.

Итак, я замолчал, но мысли понесли меня к письму Марии, где я прочитал об опасной отравительнице, таинственной графине С., упоминание о которой доставляло мадам коннетабль такое страдание. Возможно, она и была этой графиней Суассонской? Но аббат уже продолжил свой рассказ, оторвав меня от этих мыслей.

Через год после свадьбы и за год до смерти Мазарини Людовик осознал свою ошибку и, что было еще печальнее, ее необратимость. Предсказания матери не сбылись, счастье не пришло. Но пути назад уже не было.

– Все или ничего – таков был девиз короля Франции. Такой же он и сейчас. Мария была для него всем, и ее забрали у него. С тех пор Людовику ничего не осталось.

– И что это означает?

– Разложение, разрушение, систематическое разрушение монархии и даже самой фигуры короля.

Скорчив гримасу, я дал понять, что не согласен с ним. Разве не был Людовик Четырнадцатый, его христианнейшее величество король Франции монархом Европы, внушающим самый большой страх?

Но я не стал возражать. Мою душу тяготили другие мысли.

– Синьор Атто, а какое отношение все это имеет к нашим загадочным встречам с генеральным контролером Фуке и Марией Манчини?

– Очень большое. В 1660 году, в год его свадьбы с Марией Терезией, Людовику было почти двадцать два года. Он был еще нерешительным и неопытным юнцом, неспособным противостоять Мазарини и матери. Однако уже через год, как ты знаешь, он решил отпраздновать свой двадцать третий день рождения, пятого сентябре, прелестной шуткой – арестом бедного Никола. Затем он отправил его на пожизненный срок в забытую Богом крепость Пинероль и наказал самыми разными лишениями. Теперь я спрашиваю тебя: как это возможно, чтобы застенчивый, мечтательный мальчик, каким он был двенадцать месяцев назад, неожиданно превратился в монстра?

– Ответом, судя по всему, будет то, о чем вы говорили, – потеря Марии Манчини, – выдал я первое, что пришло мне на ум, – хотя смысл обеих сцен, которые мы видели, все еще остается для меня скрытым.

– А что мы только что с тобой видели? Никола, который передал Марии кошелек с деньгами. А когда они появились в первый раз, Мария сказала ему: «Я буду благодарна вам всю свою жизнь. Вы – мой самый настоящий друг». Ну, теперь ты знаешь, почему Мария произносила Фуке слова благодарности.