Девушка не успела ответить, как показался Михаил. Конь его шёл шагом, видимо, приустав от недавней погони. Сашкина лошадь шла в поводу.

— Ну, как, — встретил Сашка Михаила, поглаживая крепко ушибленный левый бок, — догнал ты этого чёрта?

— Догнал, — нехотя вымолвил Михаил, спрыгивая с коня.

— И кто это был?

— Парень молодой.

— Молодой, да удалой, вишь какой ловкий да смелый, из поляков, небось.

— Нет, не угадал, да и отпустил я его.

— Ты что, опять за свою старую привычку, милость к врагу проявляешь, а если бы он меня убил, ты бы тоже его отпустил?

— Не нужно говорить того, что не случилось, не накликай, — Михаил устало опёрся на стремя, — еврей это был.

— Е-врей? — удивлённо протянул Сашка, — откуда у еврея такое умение и выучка, да и поубивали всех?

— Значит не всех, — отрезал Михаил.

Тут неожиданно заговорила девушка, на которую они, уже не обращали внимания. Она спросила Михаила:

— А как он выглядел, вы не рассмотрели?

— Рассмотрел, даже имя его знаю.

— Как, как его зовут?

— Давид.

Девушка вскочила с камня и лицо её сразу же изменилось. В одно мгновение в нём отразились: и радость, и восторг, и всё ещё недоверие, и сомнение, и желание уточнить, проверить, убедиться. Голубые, как небо глаза её засверкали, как будто в них выглянуло солнышко.

— Жив, жив, славу Богу, жив.

— А кем он тебе приходится?

— Это старший сын моей хозяйки, — и добавила, чуть слышно.

— Их всех… всю семью…. Спасибо вам, пан хороший, что отпустили его.

— Я не пан, я казак, — ответил Михаил.

— Кто родился паном, казаком вряд ли станет, даже если его и нарядить в свитку казацкую.

Друзья с удивлением смотрели на крестьянскую девушку, которая обладала, оказывается, внимательностью и недюжинным умом.

В молчании возвращались они в лагерь, где расположилось казацкое войско. Михаил думал о той роли, которая выпала на их долю в этот сложный период жизни, а Сашка всё пробовал на язык такое мягкое и нежное имя девушки — Леся, и представлял себе, какая она красивая, и как ему хочется разговаривать с ней и смотреть на неё.

День клонился к вечеру, солнце садилось, багрово-красный закат, непривычный в этих местах, полыхал в небе.

От восхода до заката этого долгого кровавого дня осталось в городе Немирове десять тысяч загубленных жизней.

— Ты поплачь, легче будет, — Рут легонько касалась губами руки Давида, прижимая её к своей щеке. Голова её лежала у него на коленях. Они сидели в шалаше, наскоро собранном Давидом из жердей и веток. В лесу было тихо и казалось, что весь этот дикий и злобный мир существует только в их воображении, потому что того, что случилось, просто не могло быть в реальности. Перед глазами Давида стояла страшная картина смерти его большой и дружной семьи, и он то выл, вздрагивая и выкрикивая что-то непонятное, то жалобно всхлипывал, как ребёнок…

Ему удалось днём тайком проникнуть в дом и зайти в комнату любимца всей семьи Мойшеле. Младший брат сидел за столом, голова его лежала на раскрытой книге Святого писания. В шею был воткнут нож, как будто кто-то приковал его к страницам Вечной книги. Давид подошёл ближе и прочитал строчку вверху, которая не была залита кровью: «Возлюби ближнего своего…».

— За что, Боже, за что его, мальчишку, который не сделал в жизни никому ничего плохого? Он только учил Святое писание.

Давид произносил эти слова, как сомнамбула, разговаривая то ли сам с собой, то ли с Богом. Его била дрожь, хотя ночь выдалась тёплая.

Как хочется погладить нежную, тёплую руку матери, как хочется услышать её голос… Он был беспокойным сыном.

— Мама, прости меня, мама…

Но поздно, слишком поздно…

Серый рассвет нехотя вполз в лес, пронизываясь сквозь густую листву деревьев. Первый робкий луч солнца заглянул в шалаш, где тревожным сном, обняв друг друга, спали юноша и девушка. Они забылись только под утро, но не любовными утехами была полна их ночь.

Давид осторожно разнял руки девушки и поднялся. И это был уже другой человек — за сутки он повзрослел на десять лет.

Тихонько вылез из шалаша, незаметного издали чужому глазу, сделал несколько упражнений. Потом разбудил Рут, осторожно поцеловав её в полураскрытые во сне губы:

— Пора, любая моя.

Девушка потянулась, не открывая глаз, закинула свои гибкие руки за шею Давида и так поднялась.

Потом, не успев согнать с лица мечтательную сонную улыбку, взглянула на возлюбленного, и остатки сна слетели с прекрасного девичьего лица. Глаза, и так огромные, казалось стали ещё больше:

— Что, что с тобой?