Священник закончил, и Мириам встала. Низко поклонившись священнику, она подошла к Иосифу и взяла у него Иисуса. Они уже направлялись к выходу со двора, как вдруг увидели двух приближающихся к ним пожилых людей.

Впереди шел мужчина. Он старался идти быстро, хотя ему это было тяжело. Сильно, словно с нетерпением, он ударял палкой о каменные плиты площади. Большая белая борода широко разметалась на его груди. Маленькая, худая, увядшая женщина не могла поспеть за мужчиной, хотя и старалась идти быстро. Она семенила мелкими шажками. Ее выцветшие глаза блестели так сильно, как будто у нее был жар.

Старик первым подошел к Мириам. Увидев его перед собой, Мириам остановилась. Он приблизил свое лицо к ее лицу, словно желая удостовериться в том, что она на самом деле такая, какой ее видят его старые глаза.

— Это ты? — спросил он. — Это ты? Это тебя я встретил тогда в Иерихоне? Ты провожала меня до Вифании, ты заботилась обо мне, почти несла меня? Ты не оставляла меня, хотя тебе самой не хватало сил? Это ты?

Старик спрашивал так горячо, что даже стал задыхаться.

— Это я, отец, — ответила Мириам. — Я не сделала ничего большего, чем сделал бы любой другой на моем месте…

— Нет, — возразил он решительно. Затем простер над ней руки и положил их на ее плечи. Его глаза по–прежнему вглядывались в ее лицо. — Уже тогда мое сердце билось и, казалось, что-то предчувствовало, — говорил он. — Той ночью я понял, но утром тебя уже не было…

— Я торопилась, отец. А хозяева обещали позаботиться о тебе…

— Они позаботились. Потом они еще многое сделали для меня. А ты исчезла, и я не знал, где тебя искать. Но я должен был тебя увидеть, и сегодня Всевышний позволил мне тебя отыскать. Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Ты позволишь мне взять твоего Сына на руки?

— Возьми, отец, — без колебания ответила она, но ощутила дрожь тревоги из-за того, что старик мог не удержать на руках Младенца.

Симеон взял Иисуса, поднял Его вверх, а затем прижал к груди. Он склонил над маленьким личиком свое морщинистое лицо. Старик внимательно всматривался в черные глаза Младенца, словно хотел в них что-то найти. Иисус не испугался, не заплакал. Его глаза отвечали спокойным интересом на горячий взгляд пожилого человека. Разговор их глаз продолжался так долго, что, казалось, ему не будет конца.

Наконец Симеон поднял голову, еще раз прижал Младенца к груди, а потом обратил лицо к небу. Глядя на простершийся над площадью треугольник неба, он шептал:

— Спасибо Тебе, Господи, что Ты пожелал исполнить Свое обещание. Теперь я спокойно могу отойти во мрак смерти, ибо я видел… Я увидел Того, Кто родился для славы израильтян и для того, чтобы свет воссиял всем, кто пребывает во тьме. Благодарю Тебя, Господи, что Ты сделал так, как обещал!

Иосиф смотрел на Симеона, потрясенный. В то время как он по–прежнему не замечал ничего необыкновенного, вглядываясь в лицо Иисуса, находились люди, которые видели в Сыне Мириам чудо, скрытое за покровом повседневности. Как же он им завидовал! Вот, этот старый человек взглянул и сразу же увидел; а он смотрит ежедневно, но все никак не может заметить того, что ищет.

Симеон завершил свою молитву и повернулся к Мириам. Он подал ей Младенца, и она поспешно взяла Его на руки. Старик простер ладони над ее склоненной головой.

— Благословляю тебя, дочка, — сказал он дрожащим голосом. — Пусть тебе и твоему мужу Всевышний пошлет все необходимое, что нужно человеку в его земном странствии. Пусть даст Он нам то благо, которого мы не знаем, которого не можем сами понять, но которое является настоящей ценностью. Это благо, которое рождается в послушании разума и сердца… Пусть не иссякнут ваши силы в служении Всевышнему и пусть никогда не угаснет ваша любовь…

Симеон опустил поднятые для благословения руки, но по–прежнему смотрел на Мириам.

— Он родился для того, — продолжил он торжественно, и, словно под бременем значения выговариваемых слов, его голос дрожал еще больше, чем прежде, — чтобы многие в Израиле увидели и узнали Его свет. Но как же много людей поддадутся бунту и окажутся во тьме! Многие закроют глаза и ослепнут. Многие пойдут за голосом протеста, — теперь он говорил тише, будто ему не хватало сил, — а твое сердце пронзит меч…

Мириам задрожала. Она хотела спросить, почему, но не решилась открыть уст. Там, на горном склоне над Назаретом, ее спросили о согласии, и в этом вопросе заключалось предзнаменование страданий. Однако радостное потрясение приглушило мысль о них. Самые тяжелые страдания казались ничем по сравнению с благодатью избранничества. Впрочем, если она и думала о страданиях, то думала о тех муках, которые будут предшествовать родам. Но что означают страдания, когда должны исполниться мечты бесчисленных поколений! Но этот старик говорил о мече, который пронзит ее сердце сейчас, когда ее Сын уже появился на свет…