— Они боятся Ирода.

— Не защищай их! Даже если за вами следят царские шпионы, они донесут, что ты принес присягу, как он этого требует. По моему мнению, тебе ничто не угрожает. Теперь ты мог бы смело остаться.

— Я бы охотно согласился…

— Мой совет: останься. Ведь ты должен совершить посвящение Первенца, и приближается время очищения твоей жены.

— Я помню об этом. Но для того чтобы остаться, я должен иметь, на что жить.

— Такой ремесленник, как ты?! Не может быть, чтобы ты не мог заработать. Когда ты жил здесь, я помню, у тебя не было отбоя от заказов.

— Мне не хватает инструментов. Я взял с собой только самое необходимое. Кроме того, если я объявлю, что выполняю заказы, это может не понравиться моим братьям…

— Твоим братьям придется изменить свое поведение. А если хочешь, я сам объявлю, что ты принимаешь заказы. В округе нет ни одного плотника, люди вынуждены ходить в Иерусалим.

— Думаю, ты правильно мне советуешь, Бенайя. Спасибо тебе за доброе отношение и за желание помочь. Хорошо, объяви…

Возвратившись домой, Иосиф внимательно осмотрел мешок с инструментами. Того, что есть, вполне хватит для изготовления многих вещей. В доме отца находилась его прежняя мастерская, но он чувствовал, что не решится пойти к Савею с просьбой отдать ему инструменты. Слишком крепко сидело в нем воспоминание о запертых дверях и словах Савея о том, что братья договорились не принимать его. Под влиянием Мириам он преодолел в себе обиду на них, но пойти и просить — это слишком.

Иосиф стал ждать людей с заказами. Но дни проходили, а никто так и не появлялся. Бенайя объявлял людям об услугах Иосифа, но все равно люди, которым требовались соха, плуг, вилы или стол, шли к иерусалимским плотникам. Иосиф понял, что кто-то препятствует им приходить к нему. Это могли сделать только братья.

— О чем ты задумался? — спросила Мириам, когда, возвратившись с Младенцем на руках, она увидела Иосифа, сидящего на пороге с грустно поникшей головой. Она ласково дотронулась до его волос. — Ты о чем-то тревожишься?

Иосиф глубоко вздохнул.

— Есть о чем печалиться, Мириам, — ответил он и подвинулся, чтобы освободить Ей место возле себя. — Старания Бенайи не помогли. Никто ко мне не приходит с заказами. У меня нет работы, и я не могу заработать для вас.

— Не печалься, — продолжала она с тем же теплом в голосе, — мы не погибли до сих пор, не погибнем и в дальнейшем. Эти добрые пастухи сегодня утром снова принесли молоко и сыр.

— Мы живем их милостью.

— Мы живем милостью Всевышнего.

— Человек всегда живет Его милостью. И это хорошо, потому что так мы помним о Его доброте.

— Да, все так, как ты говоришь. Однако Он велит и позволяет человеку пользоваться данными ему способностями, чтобы прокормить тех, о ком он заботится. Если бы это было не так, то зачем бы Он велел мне заботиться о вас? Это мое задание, а тем временем мои руки находятся в бездействии.

— Когда Он закрывает перед человеком обычный путь, то, наверное, хочет ему что-то показать.

— Верно и то, о чем ты сейчас сказала. Но я не знаю, чего Он от меня ожидает. Я слишком глуп…

— Не говори и не думай так. Ты не глуп, Иосиф, только временами нетерпелив… Верь мне, Он не допустит, чтобы мы погибли.

— Речь идет не только о хлебе насущном…

— А о чем же еще?

— Я должен внести выкуп за Иисуса, а ты должна принести жертву очищения. Я полагал, что мы не будем этого делать…

— Думаю, что мы должны сделать то, что принято.

— Я тоже так думаю. Если мы поступим иначе, это привлечет внимание людей. Бенайя уже напомнил мне об этом.

Взгляд Иосифа остановился на Младенце. Его глаза были закрыты. Он спал, убаюканный дуновением ветра, полного приятных ароматов. Его кожа из бело–розовой, как у новорожденных, становилась золотисто–смуглой. Тот, Кого он называл своим Сыном, спал, равнодушный к заботам, приносящим столько переживаний Его отцу.

— Нам не следует поступать как-то иначе, чем это принято, — повторила Мириам. — Он пришел от Всевышнего и принадлежит Ему.

Она отвела свой взгляд от Младенца и устремила его в пространство. Проговорила задумчиво:

— Но Он и наш Сын… Нет такой цены, которой не стоило бы заплатить за дар Его пребывания с нами… Каждый день, проведенный с Ним, — счастье.

— А твое очищение, Мириам?

— Никогда я не буду достаточно чистой для того, чтобы быть Его матерью. Правда, Сыночек? — улыбнувшись, она склонилась над Младенцем. — Это Ты, только Ты…

Младенец просыпался. Сначала Он вздрогнул, словно возвращение из страны сна было для Него каким-то потрясением. Он нахмурился и скривился. Потом зачмокал губами в поисках чего-то. Наморщил лобик под пушистыми прядями волос, и лишь потом открыл глаза. Они были большими, темными и, казалось, полными мысли.

Иосиф не раз ловил себя на чувстве, что, когда он говорил о Нем, Младенец слушает его и понимает каждое слово. Однако, несмотря на понимание, Он по–прежнему оставался только безмолвным младенцем.