Я не могу в это поверить. Он подарил мне Дьявольский поцелуй.

В школе нас всегда проверяют на поцелуи: мы встаем в одну линию с убранными назад волосами, и миссис Бринн проверяет наши грудь, шею, плечи и ключицы. Поцелуи Дьявола являются признаками нелегальной деятельности, симптомом того, что болезнь укоренилась и распространяется в крови. В прошлом году произошел один случай: в Диринг Оак Парке Уиллоу Маркс была застигнута врасплох с не вылеченным мальчиком, после чего провела несколько недель под наблюдением, когда ее мама обнаружила поцелуй Дьявола на ее плече. Уиллоу забрали из школы, чтобы вылечить ее за восемь месяцев до процедуры, и больше ее не видел никто.

Я рылась в шкафчиках ванной комнаты и, к счастью, нашла старый тюбик тонального крема и желтоватый корректор. За слоем косметики поцелуй выглядит не более, чем светло-голубое пятно на коже, и чтобы скрыть его, я завязываю хвостик над правым ухом. Мне нужно быть очень осторожной в течение нескольких дней, я ходящий знак болезни. Это одновременно и волнующе, и страшно.

Мои родители внизу на кухне. Папа смотрит утренние новости. Несмотря на то, что сегодня воскресение, он одет в деловой костюм и ест свои хлопья стоя. Мама разговаривает по телефону, наматывая на палец телефонный провод и иногда хмыкая в ответ. Я знаю, что она говорит с Минни Филлипс, которая работает в отделе регистрации, а ее муж — полицейский, поэтому они оба знают все, что происходит в Портленде.

Ну, почти все.

Я вспоминаю, как переплетались тела неисцеленных в темной комнате прошлой ночью — все они касались друг друга, что-то шептали и дышали одним воздухом — и чувствую прилив гордости.

— Доброе утро, Ханна, — произносит отец, оторвав взгляд от экрана телевизора.

— Доброе утро, — я осторожно сажусь на стул, поворачиваясь к нему левым боком, и насыпаю хлопьев себе в тарелку.

Дональд Сегал, министр информации, дает интервью на телевидении.

— Истории о сопротивлении сильно преувеличены, — спокойно говорит он. — Но тем не менее мэр принял во внимание волнения общества... будут предприняты новые меры...

— Невероятно, — мама вешает трубку телефона. Она берет пульт и выключает звук у телевизора. — Вы знаете, что мне только что рассказала Минни?

Я борюсь с желанием улыбнуться. Я знаю что. Об исцеленных людях можно сказать, что они предсказуемы. И это предположительно является одним из преимуществ процедуры.

Но мама продолжает, не дожидаясь ответа:

— Был один инцидент. Четырнадцатилетняя девочка и парень из CPHS. Утром их поймали, когда они пробирались по улицам. Это была одна из дочек Стерлингов. Младшая, Сара, — мама смотрит на папу в ожидании, но он ничего не говорит, и она продолжает. — Помнишь Колина Стерлинга и его жену? Мы обедали с ними у Спитанисов в марте.

Мой папа что-то пробормочет.

— Это так ужасно для се... — Мама резко останавливается, поворачиваясь ко мне. — Ханна, все в порядке?

— Мне... мне кажется, что хлопья попали не в то горло, — я задыхаюсь. Я встаю и тянусь за стаканом воды. Мои пальцы дрожат.

Сара Стерлинг. Должно быть, ее поймали на обратном пути домой, и вторая моя эгоистичная мысль, слава Богу, это была не я. Я пью воду долго и медленно, желая, чтобы мое сердце успокоилось. Я хочу спросить, что произошло с Сарой, но я не могу доверять себе, может случиться, что я скажу что-то лишнее. Кроме того, у всех таких историй одинаковый конец.

— Ее, конечно же, вылечат, — заканчивает мама, словно читая мои мысли.

— Она слишком молода, — выпаливаю я. — Вдруг что-нибудь пойдет не так?

Мама спокойно поворачивается ко мне.

— Если ты достаточно взрослый, чтобы заразиться, то ты и достаточно взрослый, чтобы быть исцеленным, — произносит она.

Мой папа смеется.

— Скоро ты будешь волонтером для СНДА. Почему бы не оперировать детей тоже?

— Почему бы и нет? — мама пожимает плечами.

Я встаю, держась за край кухонного стола, темнота охватывает мою голову, затуманивая взгляд. Мой папа берет пульт и снова включает звук. Теперь отец Фреда, мэр Харгров, на экране.

— Я повторяю, нет никакой опасности от, так называемого, "сопротивления" или опасности существенного распространения болезни, — произносит он. Я быстро выхожу из кухни. Мама говорит мне что-то, но я слишком сосредоточена на голосе Харгрова — "Мы объявляем политику нулевой терпимости к инакомыслию и нарушениям, которая сейчас необходима как никогда" — и не слышу что именно. Я перепрыгиваю через ступеньку, когда поднимаюсь к себе, и закрываю дверь комнаты, желая больше, чем когда-либо, запереть ее на замок.

Но уединение порождает секретность, которая в свою очередь ведет к болезни.

Мои ладони становятся влажными, когда я достаю телефон, чтобы позвонить Анжелике. Мне необходимо с кем-нибудь поговорить, мне нужна Анжелика, мне нужно, чтобы она сказала, что все хорошо, что мы в безопасности и что никто не узнает о подпольных вечеринках, но нам надо будет быть осторожными, придется пользоваться шифром. Все телефоны города периодически проверяются и записываются.

Телефон Анжелики перенаправляет в голосовую почту. Я набираю номер телефона ее дома, но слышу одни гудки. Меня охватывает паника: на секунду я беспокоюсь, не поймали ли и ее тоже. Может, уже сейчас ее тащат к лабораториям, чтобы сделать операцию.