– Ты можешь говорить! — милостиво разрешил мне заинтересовавшийся монстр.

– Но только одно условие, - потребовал я в ответ.
– Если разгадка окажется для тебя неожиданной, то ты уступаешь мне этого мальчика. Каменная улыбка медленно расползлась по лицу сфинкса:

– А ты смел до нахальства, маленький человек, но запомни, что это не продлит твою жизнь, когда ты проиграешь.

При этих словах толпа, словно нехотя, расступилась, и я смог подойти и подняться на покрытый красным ковром эшафот.

– Ответь мне, уважаемый сфинкс, - начал я свой вопрос, - как сумел я — человек добраться до площади, и почему ни один из твоих рабов — охранников не смог уловить мои мысли, когда я проходил мимо них?

– Потому что они жалкие предатели и подонки, как и все люди, а по сему, они сегодня же умрут самой страшной смертью, какую я только захочу для них придумать! — взревел громоподобным голосом сфинкс.

– Ты не угадал “великий отгадчик”, - обретя, наконец, не только внешнее, но и внутреннее спокойствие, сыронизировал я.
– Всё дело в том, что я человек только наполовину, а этот ребёнок — мой сын, и значит он тоже не истинный человек. Вот что за подарок изобрели для Вас хитрые суперэрги.

С этими словами я выхватил усыплённого малыша из рук опешившего суперэрга.

– Он лжёт, - закричал удивительно тонким голосом испуганный суперэрг и несколько раз, как видно, совсем потеряв голову от ужаса, выстрелил в громаду надвигавшегося на него сфинкса. Больше он ничего сделать не успел. Каменные лапы исполина медленно, но неумолимо сжали человекообразную фигурку суперэрга, кроша и сминая верещащее существо.

– Ты получил своего сына, - тяжело повернулся сфинкс в мою сторону, - но я не обещал сохранить жизнь ни тебе, ни ему.

Дикий ужас и бессильная ненависть охватили меня при этих словах. И тут мне показалось, что весь окружающий меня мир замер. Даже звуки внезапно исчезли и в наступившей полной тишине колоколом отдались в голове мощные, но удивительно знакомые по интонации человеческие слова:

– Ты звал меня, Джонни?

– Отец! — только и смог прошептать я, сразу узнав этот голос.

– С тобой кто-то есть? Я могу спасти только одного из вас, - снова запульсировало во мне.

– Это мой сын, отец. Ты должен спасти его!

– Но ты тоже мой сын!

– Вот почему я и прошу тебя спасти моего сына, папа, — нежно, но твёрдо ответил я ему.

– Ты хочешь, чтобы я перенёс его к людям?

– Нет, хватит с меня и того, что я сам прожил жизнь в этом мире. Дай ему твою силу и возможность жить без людей, попросил я у него, и, уже чувствуя, что окружающее начинает оживать вокруг меня, крикнул напоследок:

– Прощай, папа!

Последнее, что я увидел, была счастливо-удивлённая улыбка моего сына, исчезающего у меня на глазах.

ТРЕТЬЕ И ПЯТОЕ ПОКОЛЕНИЕ ДЖОНОВ БЛЭКОВ

(ПАРАПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЭРА, ПЕРИОД ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОГО ХОГБЕНИЗМА — НАЧАЛО ЭРЫ ИНКАПСУЛЯЦИИ).

Удивительно полезная это штука - болезнь. Страшно даже представить себе, что было бы с человечеством, если бы её вообще не было. Ведь само возникновение цивилизации без болезней могло бы оказаться под вопросом: к чему, например, людям надо было бы строить дома, добывать шкуры мамонтов и пещерных медведей, если бы они не боялись простуды, зачем надо было бы создавать земледелие и орошение, заниматься астрономией, а, следовательно, и наукой вообще, если бы перед человечеством не маячил призрак голодной болезни - дистрофии. Я уж не говорю о религии и искусстве: без страха и без желания бороться с гиподинамией, им просто не из чего было бы зародиться.

Но даже теперь, когда цивилизация вошла в нашу кровь и плоть, как добропорядочное “гутен морген” и “гуд монинг” в наш утренний быт, даже теперь болезни следовало бы придумать, если бы их не было.

Что может дать человеку более естественную возможность погладить себя по головке, пожалеть самого себя и попенять на невнимательность и нечуткость окружающих, покряхтеть и посопеть всласть по поводу и без. А разве можно найти лучшее оправдание для собственного бездействия, безделья и даже предательства, чем отсутствие физических возможностей для борьбы и работы. И, наконец, это же прекрасное заделье и средство от скуки. Ведь одни только эпитеты и сравнения для описания своей боли можно придумывать, оценивать и накапливать в течение не одной человеческой жизни. Вот как, например, может ощущаться боль всего только одного небольшого сустава, поражённого подагрой: она может стрелять, колоть, ныть, ломить, нарывать и раскалываться, жечь, печь, рвать, ломать и выворачивать, и даже после того, как боль кончится, можно с удовольствием констатировать, что после всего перенесённого бедный сустав ощущается совсем разбитым, изувеченным и истерзанным.

Всё эта мы о Фэстом поняли только тогда, когда оказались во вневременьи. Едва Большой Джон изобрёл способ проникновения во вневременное пространство и сообщил его всем спящим, мы с Фэстом не стали долго раздумывать и прикидывать, а сразу же сиганули сюда. Вначале нам здесь, в общем-то, не понравилось: пустота и глушь, хуже, чем в камере одиночного заключения, только что стен вокруг не видно. Правда, с этим нам удалось справиться довольно просто: навыдумывали фантомов домов и бассейнов, лужаек и финских бань — живи, не хочу.