— Я не устраивал пьяную гулянку. Она получилась сама собой, — ответил Алкивиад. После такой веселой пьянки его голове надлежало шуметь с такой силой, как будто по ней стучал молотом кузнец. Надлежало, но она не шумела. Победа была лучшим болеутоляющим средством, нежели опиумный сок. Он продолжил: — Но если ты думаешь, что я вчера не насладился, то ты не прав. А если ты думаешь, что я этого наслаждения не заслужил, то ты тоже не прав. Я взял Сиракузы, сделав то, что все полагали невозможным, — он не сказал, что так полагал его коллега, хотя мнение Никия ему было хорошо известно, — и я имею полное право отпраздновать эту победу, клянусь собакой Египта!

Никий что-то пробормотал по поводу клятвы, почерпнутой Алкивиадом у Сократа. Но ответа у него не было. Собственно, в этом Алкивиад и не сомневался.

* * *

По форме Пелопоннес похож на руку, кистью которой является Коринфский перешеек на северо–востоке, а четыре толстоватых пальца (от мизинца до указательного) — это маленькие полуостровки, указывающие на юг. Небольшой же островок Китера лежит неподалеку от безымянного пальца подобно отвалившемуся ногтю. Что же касается Спарты, то она находится на ладони, не слишком далеко от основания среднего пальца. На рассвете афиняне пришвартовали свой флот в углублении между средним и указательным пальцами — где-то между городками Абией и Фераем.

Алкивиад носился как одержимый с одного корабля на другой.

— Шевелитесь! Двигайтесь! Живо! — кричал он на гоплитов, пелтастов и немногочисленных кавалеристов, сгружавшихся с транспортов. — Ждать некогда! Время не терпит! Мы можем дойти до Спарты в один день. Если мы ударим достаточно быстро, то придем туда еще до того, как спартанцы соберутся с силами. Они разоряли Аттику годами. Теперь пришел наш черед пожаловать в гости.

На востоке горизонт заслонял горный хребет Тайгет. Однако проход, ведущий в Спарту, был виден даже с пляжа. Алкивиад забрался на лошадь с помощью раба, поддержавшего ему ногу. Алкивиаду эту помощь была не по душе — как и любой всадник, он предпочел бы какой-нибудь другой способ. Но другого способа забираться за лошадь не было — по крайней мере, никто его еще не придумал. Так что приходилось терпеть.

— Вперед! — закричал он, выезжая во главу колонны гоплитов. — Мы все вместе, а они — нет! Как тут можно не победить?

Они прошли не так уж много, прежде чем им попался крестьянин, любовавшийся еще не созревшими оливками на своих деревьях. Конечно, спартанцем он не был. Он был мессенцем, илотом — почти что рабом. Его глаза чуть не выскочили наружу. Он бросился бежать, да так быстро, что смог бы обогнать бегуна, победившего на последних играх в Олимпии.

— Жаль, что мы не можем вырубить их оливковые рощи, как они вырубили наши в Аттике, — сказал Алкивиад Никию, который ехал неподалеку.

— На это у нас нет времени, — ответил Никий.

Алкивиад кивнул.

— Попробуем огнем, — сказал он. Но это было не так просто. Одного поджога было недостаточно, чтобы испортить оливковые деревья бесповоротно — для этого требовалось долго и упорно поработать топором.

По земле раздавались шаги афинян. Гоплиты, идущие в полном снаряжении, истекали потом. Алкивиад заставил каждого воина взять с собой полный мех вина, как следует разбавленного водой. То и дело кто-нибудь из них приостанавливался, чтобы сделать глоток. Большинство ручьев в это время года находилось в пересохшем состоянии, и до зимних дождей это состояние оставалось неизменным. Когда войску попадался ручей, в котором было хотя бы немного воды, воины принимались ее пить.

— Говорят, что персидское войско по дороге в Элладу выпивало все до дна, — заметил Алкивиад. — А теперь мы можем сделать то же самое.

— Я не хочу ни в чем уподобляться персам, — холодно ответил Никий.

— Ну, не знаю, — сказал Алкивиад. — Мне бы богатство Великого Царя совсем не помешало. Нет, не помешало бы нисколько. Клянусь собакой, я б использовал его куда лучше, чем он.

Если не считать тропинку, ведущую к горному перевалу, местность вокруг афинян становилась все более дикой. Дубы сменились темными, нахмурившимися соснами. Прямо перед Алкивиадом дорогу пересек медведь. Лошадь фыркнула и попыталась встать на дыбы. Алкивиад ее удержал.

— В этих лесах хорошо охотиться, — сказал Никий. — Медведи, как ты сам видишь. И еще дикие кабаны, и козы, и олени.

«Если б я отправился назад в Афины, а потом сбежал, как планировал поначалу, то очутился бы, пожалуй, в Спарте," — подумал Алкивиад. — «Я захотел бы отомстить Афинам за свое изгнание, и Спарта для этого подошла бы отлично. Я бы и сам мог поохотиться в этих горах, если б не обсудил свои дела с Сократом. Мир был бы совсем другим.»

Он засмеялся. «Но я и сейчас охочусь в этих горах. Впрочем, не на медведей и не на кабанов. Не на коз и не на оленей. Я охочусь на спартанцев — еще лучшую добычу.»

Никакие укрепления перевал не заслоняли. У спартанцев не было такой привычки — защищаться с помощью укреплений. Вместо этого они использовали воинов. «А на этот раз, клянусь Зевсом, к ним в гости пожалуют чужие воины.» Засмеявшись, Алкивиад закричал:

— Отсюда идем под гору, ребята!

Афиняне радостно зашумели.

* * *

Гоплит рядом с Сократом показал вперед.

— И это все? — спросил он, не в силах поверить. — Это и есть то место, с которым мы воевали все эти годы? Эта жалкая дыра? Это похоже на скопление деревень, да и не очень-то богатых.