Иисус улыбнулся печальной улыбкой.

— Можно ли спасти человека, не лишая его свободы? Можно ли человеку спастись самому? Да, это две стороны одного и того же вопроса.

Иван решительно кивнул головой.

— Можно или нет?

Христос молчал.

«Что он все так таинственно молчит?» — подумал Иван.

— Что ты знаешь обо мне, Мессия? — спросил Иван. — Почему ты молчишь?

— Я знаю о тебе то же, что и ты сам знаешь о себе. И ты сам ответишь на свой вопрос быстрее, чем уляжется пыль, поднятая на этой дороге нашими ногами.

Сказав это, Иисус повернулся и пошел дальше, не оглядываясь на Ивана.

Тропа вывела на широкую пыльную дорогу, на которой было множество отпечатков копыт, человеческих ног и повозок. За поворотом дороги, круто спускающейся вниз, показался город, отгороженный от выжженных солнцем холмов высоким частоколом кипарисов.

У крайнего дома в тени деревьев сидели люди, их было человек десять-двенадцать. Увидев путников, эти люди быстро поднялись и, громко разговаривая, толпой пошли навстречу. Иван не мог разобрать, о чем они говорили, но ему показалось, что они были очень возбуждены. Впереди шел человек в дорогих, переливающихся золотым шитьем одеждах.

— Что они хотят от тебя, Мессия?

— Чего они хотят? — Лицо Иисуса было неподвижным. Он остановился и сказал: — Люди хотят от меня только одного — чуда.

Иван отошел в сторону и стал так, чтобы ему было хорошо видно лицо Мессии, который все так же неподвижно стоял, ожидая, когда люди подойдут к нему. Тот из подошедших, кто был в дорогих одеждах, изрядно запыхался, и это не удивительно, потому что дорога шла круто в гору. Он поклонился Мессии и, быстро смахнув со лба пот, сказал:

— Тяжелое горе постигло меня, Равви. Мой единственный сын и наследник тяжело болен, он умирает. Исцели его, Равви. — Иисус молчал. Мужчина кашлянул, сглотнул, потер горло, будто бы он только что проглотил раскаленный уголь, и продолжил: — Исцели его, Господи, приди в мой дом, пока еще не поздно, и спаси моего сына. — Во взгляде говорящего Иван прочитал надежду и страх. Сказав это, человек сразу поник, его плечи опустились, а взгляд потух и стал похож на взгляд побитой собаки. Он стоял и ждал приговора. На Ивана просящий не обращал никакого внимания. «Он уже видел Иисуса когда-то и знает, кто он», — решил Иван. Иисус обвел всех стоящих перед ним взглядом и сказал:

— Скоро наступит время, и наступает уже, когда все, и живые, и мертвые, услышат голос Бога и мертвые оживут. И будет суд. И суд этот будет праведен. Что же вы так мало думаете о душах ваших и так много о заботах жизни, которая коротка и печальна? — Голос у Иисуса был негромкий, но выразительный. Когда он говорил, его нельзя было не слушать, столько убеждения выражалось в нем. Почему-то казалось, что этот голос принадлежал не человеку, стоящему здесь, рядом, а кому-то другому, несоизмеримо более значительному. Иван смотрел на пришедших. Все они смотрели на Иисуса со страхом и надеждой. «Вот в этом и весь человек, он смотрит на жизнь со страхом и надеждой, боясь страдания душевного и физического более всего, убегая от него, как амеба от солевого раствора. Что ему его сын? Когда сам Мессия говорит, что завтра — конец, а ему нужен его сын, которому бы он мог завещать свои богатства, ради которых он жил и работал». Иисус обратился к Ивану:

— Могу ли я не вылечить его сына и остаться Сыном Божьим? — обратился Иисус к Ивану. Теперь все посмотрели на Ивана.

— Они ведь так просят у Тебя именно чуда, а не спасения души, — ответил Иван. Ему показалось, что Мессия едва заметно усмехнулся. Иван внимательно посмотрел в лицо Мессии. «Нет, ничто не говорит о Его презрении к этому жалкому в своей беде человеку».

Мессия обратился к отцу умирающего и сказал:

— Вы не уверуете, если не увидите знамений и чудес [17] Я знаю это… — Сказав так, Иисус замолчал Он стоял и смотрел поверх толпы. Люди, казалось затаили дыхание, воцарилось тягостное молчание — молчание ожидания. Ожидания чуда… — Иди, сын твой здоров. — Сказав это, Иисус двинулся дальше. Люди расступились перед ним, и он, пройдя сквозь толпу, все так же неспешно пошел по дороге к городу, не обернувшись и ничего более никому не сказав.

— Спасибо тебе, Господи, — прошептал царедворец и упал на колени, он хотел поймать руку Иисуса и поцеловать ее, но это ему не удалось, и он остался стоять на коленях, испачкав свои роскошные одежды в дорожной пыли. Когда Иисус скрылся за кипарисовой аллеей, царедворец с трудом поднялся и спросил у Ивана:

— Ты давно ли идешь с ним, добрый человек? Теперь мой сын здоров…

Иван не понял, что выражали эти слова — утверждение или вопрос.

— Да, можешь спокойно идти домой. Твой сын здоров, такова воля Бога, определенная до начала времен, — сказал Иван, повернулся и пошел в противоположную от города сторону. Ему не хотелось более оставаться с этими людьми.

«Путем насилия к власти идут люди, — размышлял Иван, — Бог же идет путем чуда: творения, исцеления, воскрешения. Насилие не нужно ему. Можно ли спасти человека, не лишая его свободы? Можно ли человеку спастись самому? Нет, нельзя. Без чуда нет веры, она сама — и есть главное чудо. Чудо же доступно только Богу. Но человек, верящий в чудо, не свободен. Придется быть как Бог и лишить людей свободы, сотворив чудо, если другого не дано», — решил Иван.

Иван остановился посреди дороги и сказал сам себе: