Мать-настоятельница задумалась. Она постоянно возвращалась мыслями к событиям пятидневной давности, к раненым и Филиппине, но озвученная сестрой Альбрантой мысль не приходила ей в голову.

— Я бы хотела получить ответ на этот вопрос, — сказала она, — и все же нас это не касается.

— Касается, мадам. Я должна, нет, просто обязана спасти жизнь этому госпитальеру, и все, что может мне помочь, представляет интерес.

— Я подумаю об этом, — проговорила аббатиса вставая.

— Я еще не закончила, — сказала сестра Альбранта.

Их взгляды встретились. И, повинуясь настойчивому взгляду сестры-целительницы, настоятельница снова села. Альбранта взяла кувшинчик и наполнила два кубка водой. Один она протянула аббатисе, из другого сама отпила глоток. Она собиралась затронуть тему, при упоминании которой у нее всегда пересыхало в горле и возникала необходимость его прочистить.

Аббатиса пить не стала. Соединив руки так, что они соприкасались лишь подушечками узловатых пальцев, она ждала, и, вопреки собственной воле, пыталась отгадать, что на уме у Альбранты.

— Речь пойдет о Филиппине, — наконец решилась сестра-целительница.

Аббатиса вздрогнула. Кровь прилила к лицу. Ладони открылись, и руки легли на поверхность стола.

— Все решено окончательно и бесповоротно, — сказала она сухо и, опираясь на руки, стала вставать, на этот раз преисполненная решимости покинуть комнату.

— Сядьте, Изабелла! — твердо произнесла сестра Альбранта.

Лицо настоятельницы стало пунцовым.

— Как вы смеете?! — гневно вопросила она.

Она все еще стояла между скамейкой, которую оттолкнула, поднимаясь, и столом. Альбранта осталась сидеть напротив.

— Обязательства, которые я взяла на себя, придя в эту общину, чтобы служить Господу, дают мне это право.

Было очевидно, что аббатиса пытается взять себя в руки. Когда ей это все-таки удалось, она проговорила сухо:

— Я вас слушаю.

— Если Филиппина и дальше не будет принимать пищу, она может умереть…

В гневе стиснув зубы, аббатиса ничего не ответила, и сестра Альбранта дала волю своей ярости:

— Выходит, вы предпочитаете увидеть ее мертвой, чем простить?

Какое-то время монахини смотрели друг на друга в тишине такой давящей, что, казалось, они вот-вот вцепятся друг в друга. Сестра Альбранта сдалась первой:

— Вы никогда не изменитесь, не так ли? Умрете все такой же — преисполненной спеси и самодовольства. Неужели мне придется вам напомнить о наших обязательствах перед Жанной де Коммье?

— Замолчите! — вздрогнув, сказала аббатиса глухим от гнева голосом.

— Сейчас не время для ссоры, да я ее и не ищу. Вы хотите спасти душу Филиппины, я же хочу исцелить и ее тело тоже.

Аббатиса опустила голову. Побеждена…

— Чего вы хотите?

— Чтобы Филиппина мне помогала. Это не станет для нее более легким наказанием. Ухаживать за теми, кто ради нее чуть не убил друг друга, будет для нее труднее, чем молиться. А я уж прослежу, чтобы она извлекла из этого урок, не впадая в меланхолию.

Настоятельница направилась к двери, и на этот раз сестра Альбранта и не подумала ее задерживать. Взявшись рукой за дверную ручку, она обернулась к сестре-целительнице:

— Испытываете ли вы временами угрызения совести?

— Каждый день, начиная с того дня, когда это случилось. Но я нахожу в себе силы простить.

— А я думала, что для вас все в прошлом, — призналась аббатиса и вышла, сгорбившись.

— Мы не можем забыть о причиненном нами зле, — словно бы сама себе прошептала сестра Альбранта, а потом встала и направилась в комнату, где находились раненые.

Ее ждали новые хлопоты: на скамеечке сидела монахиня, прижимая руку к нижней части живота. Бедняжка едва нашла в себе силы поздороваться с бледной и расстроенной аббатисой.

— Месячные? — спросила Альбранта подходя к недужной.

Та кивнула, и сестра-целительница отправилась за лекарством, мысленно бичуя себя за то, что ощущает невероятную усталость, хотя и одержала победу в битве, которую сама же и затеяла.

Филиппина лежала на боку на своем матрасе, подтянув колени к груди. Со вчерашнего дня ее мучили боли в желудке, но сегодня они стали настолько невыносимыми, что она нашла в себе силы только для того, чтобы подняться и попить воды. О том, что можно позвать на помощь, девушка как-то не подумала. Ее тошнило, мучили позывы к рвоте, ей хотелось освободиться от отвращения, которое она сама к себе испытывала. Дважды или трижды ее уже вырвало, но теперь сил на это не было. Она молча плакала, прижимая руки к животу. Кошмары, терзавшие ее во сне, отныне не покидали девушку и когда она бодрствовала. Словно привидения, они кружили по комнате вокруг нее. Любой громкий звук казался ей лязгом металла или грозовым раскатом. Любой запах, в том числе и собственного пота, наводил на мысль о запахах, исходивших от лежавших на земле мужчин. Куда бы она ни устремила взгляд, всюду видела перед собой их траурный танец. Она растворилась в своем наказании. Пребывая во власти разрушающего душу безумия, она стала его пленницей.