Тристан подошел к торговцу птицами и купил самую большую клетку, где заперты были девять или десять птичек. После этого они стали выбираться из этого шумного полутемного из-за решеток пространства базара. И вот уже скоро яркий солнечный свет заставил Рослин зажмуриться.

Она надела шляпу и опустила на глаза переднее поле. Ясные серые глаза с благодарностью смотрели на Тристана.

— Спасибо тебе за подарок. А теперь давай найдем какое-нибудь тихое место, где я смогу выпустить птиц на волю.

— Я знаю отличное место, — сказал Тристан, — если твои ноги еще идут. Бродить по базару с непривычки довольно утомительно, к тому же мы пробыли там достаточно долго. Интересно, а где Дуэйн с Изабеллой?

— Изабелла не горела желанием идти на базар, поэтому, возможно, она заставила твоего кузена отвести ее в какое-нибудь менее шумное место, — спокойно заметила Рослин.

— Да, кажется, они хотели побыть вдвоем, — улыбнулся Тристан, глядя на Рослин, которая без всякой тени смущения несла клетку с птицами, которым очень скоро намеревалась дать свободу. — А нам ведь хорошо вместе, не правда ли? Сейчас мы выполним нашу миссию милосердия, а потом отыщем какое-нибудь кафе, где прохладно и готовят настоящий кофе-мокко, как я и обещал.

— А как же минарет? — спросила Рослин. — Когда я его увижу?

— В свете звезд, дорогая. Мы протянем руки и коснемся их.

— Как замечательно, — улыбнулась Рослин, от волнения у нее перехватило в горле.

Они шли вверх по ступенчатым улочкам, вдоль которых тянулись глухие высокие стены с металлические дверями. За ними прятались дома с их загадочной внутренней жизнью, неведомой прохожему. От Нанетт Рослин знала, что у Дуэйна были друзья-арабы, которые оказывали ему гостеприимство и делились с ним охотничьими трофеями — совершенно очевидно, наивысшая честь, которой здесь, на Востоке, мог удостоиться европеец.

Они выбрались из города и пришли на старые руины. Песок засыпал разрушенные колонны и частично внутренние проходы, остатки стены служили прибежищем для аистов, свивших здесь свои гнезда. Уцелел лишь один угол здания, который не подвергся эррозии, — по нему можно было догадаться, что когда-то давным-давно здесь была неприступная крепость. Лежащий внизу город был похож на светло-желтые пчелиные соты, местами выщербленные, а высокие минареты вздымались ввысь как палочки-леденцы.

— Вот то место, о котором я тебе говорил, — обратился Тристан к Рослин. — Отныне оно будет называться Бастион Ангела. — Поставив ногу на полуразрушенный фундамент, он наблюдал, как Рослин, открыв клетку, выпустила птиц на волю.

— Я не ангел, — улыбнулась она ему в ответ. — Просто птицы не созданы для того, чтобы жить в клетке. Кстати, что теперь с ней делать?

Сделана она была из лозы, а следовательно не представляла никакой ценности, поэтому Тристан растоптал ее.

— Ну, вот и все, раз ты так не любишь клетки.

Рослин некоторое время молча смотрела на Тристана, потом она робко улыбнулась.

— Ты считаешь меня странной? — спросила она. — Я знаю, эти птицы могут снова попасться в силки, но все равно какое-то время они насладятся свободой и будут счастливы.

— Мгновения счастья — это то, чего ждет каждый из нас. — Он выглядел насмешливо и серьезно одновременно.

— Когда мы это понимаем, нас, по-видимому, можно назвать взрослыми.

— Но я бы не хотела пресытиться счастьем. Мне даже страшно, что это может произойти, ведь тогда перестанешь радоваться чувствам, запахам, самой сути вещей. А именно это и составляет богатство жизни, не так ли? Если ты слеп, но не потерял ощущений, то тебя уже нельзя назвать слепым.

— Страдания сделали тебя мудрой, дорогая, — он мягко повернул Рослин к себе лицом, слегка приподняв подбородок. — Но есть и другого рода ощущения. Ощущения того, что происходит в твоей душе.

— Я знаю, — твердо сказала она.

— Я бы прямо сейчас хотел закончить поцелуй, прерванный вчера ночью, но я не буду этого делать.

— Я понимаю, Тристан. — Им не нужно было слов, они и без них прекрасно понимали друг друга. Ей не нужно было объяснять, что он был очень похож на Арманда по фотографиям, а значит, возможно, ей бы хотелось, чтобы ее обнимали другие руки. Сейчас им не были нужны ни слова, ни поцелуи, им нужен был покой. Они стояли рядом в окружении полуразрушенных нагретых солнцем крепостных стен и слушали, как под ногами поет песок.

— Пойдем, — нарушил тишину Тристан, — пора обедать.

Неожиданно почувствовав себя свободной, как те певчие пташки, которых она выпустила из клетки, Рослин захотела отведать арабской кухни, что они и сделали в небольшом открытом кафе под тентом-грибком, расположившимся рядом с мечетью. Они ели бурак-рулет из рубленной баранины с шалфеем и мятой, запеченный в тесте. На десерт был кус-кус[12] из манной крупы, со сливками, абрикосами, сливами и сладким миндалем.

Когда из маленьких чашек они пили густой и крепкий кофе-мокко, Тристан рассказывал о Париже, о том, как в самом начале ему пришлось преодолеть трудности, связанные с его выбором — он предпочел учебу в академии музыки, вместо того, чтобы изучать управление плантациями.