С Катей у меня складывались странные отношения. Будучи по натуре параноиком, я за каждой женщиной подозревал сверхчеловеческую хитрость, что порядком портило мне моменты счастья, но выручало в долгие периоды разочарований. Как бы ни хотелось мне довериться этой весёлой девчонке с глазищами, которые она умела премило таращить, я с первых минут понимал, что доверять ей тайны души и сознания было бы занятием по меньшей мере бесперспективным. Слова же Лионы о «продажной твари» оказали на меня на удивление сильное воздействие и стали лишним препятствием на пути нашего сближения. Может быть, я нравлюсь Кате, а Лиона почему-то решила ей напакостить, а может быть, в предостережении крылся зловещий смысл. Одно не исключало другое. В синкретичном женском сознании запросто могли сосуществовать и привязанность, и вожделение, и жажда выгоды, и чувство долга; ранее я с таким сталкивался неоднократно и знал, что в роковой момент выбора рулетка противоречивых Катиных чувств едва ли остановится на нужном мне номере.

Окончательно меня запутало давешнее происшествие в ангаре, когда в помещение проникло несколько летучих волков — водящихся только в будущем полуразумных хищников, обладающих мощными парапсихологическими способностями. Во всеобщей панике внутри меня пробудилось подобие колдовских талантов, и я, вопреки требованиям укрыться от химической атаки в грузовике, побежал с Катей к заблокированным дверям шлюза, которые (хоть в официальном отчёте следователи и утверждали обратное) заблокированы не были. Предчувствие тогда кричало мне: если мы с Катей подчинимся голосу из громкоговорителя, то погибнем. Мне казалось, что человек, стрелявший в темноте из автомата, повредил обшивку грузовика и нарушил герметичность его кузова. Но впоследствии грузовик, в котором мы тогда находились, был обследован, и повреждений не обнаружилось. Не знаю, может, следствие опять наврало... Но после того случая Катя стала относиться ко мне по-другому. Настороженнее, что ли. По-моему, я тогда поступил правильно, ибо из трёх возможностей: попасть под шальные пули, быть съеденным летучим волком или задохнуться нервнопаралитическим газом, я никогда не выберу последнюю. Катя же могла думать иначе. Может быть, теперь она считает меня психопатом, способным в экстренной ситуации на любую сумасбродную проделку?

Мне надоело пытаться угадать происходящее в чужой черепной коробке, и я решил сделать вот что: наплевать. Не строить относительно Кати никаких планов, и вести себя с ней как бог на душу положит.

В результате Катя крикнула, что я её не люблю, и убежала.

А с чего я должен был её любить? Я даже и не пытался. Я, не заботясь о её мнении, пил, злоупотреблял туалетными шуточками, занимал место в её квартире, мешал приводить гостей, а все её попытки заигрывать игнорировал, ибо было лень. Некоторые от этого просто без ума, а вот я терпеть не могу, когда люди, подчиняясь алгоритму обольщения и не зная, порой, даже имён друг друга, проводят вместе ночь и, побывав в одной постели, значат друг для друга не больше, чем на мгновение столкнувшиеся в толпе. Мне было всё равно, реши Катя оскорбиться пренебрежением и прогнать меня, но вместе с этим я знал и то, что слова Лионы не напрасны, и Катя без соответствующего приказа не прогонит меня, даже когда наши отношения станут совсем противоестественными.

Ах, если бы ещё раз поговорить с Лионой! Если бы её красота принадлежала к другой плоскости бытия — не к той, где живут красивой жизнью миллионеры, воспетые Скоттом Фитцджеральдом, — вот тогда мы бы поговорили. Если бы богатство не оставило отпечаток на лице Лионы, и она была бы задорной девчонкой, как Катя, или хозяйкой дома, как Света, — вот тогда мы бы стали друзьями. Как несостоявшийся биолог, я отлично понимал её рассказы про конъюгацию у инфузорий, и сам считал сей процесс одним из красивейших явлений в мире микроорганизмов, но дурацкая маска Лионы мешала мне показать, насколько её речи созвучны моей душе, и какого внимательного и понимающего собеседника теряет она, продолжая разговаривать со мною в нынешней манере. Всё бы ничего, если б не чёртово богатство. Меня едва ли не доводила до истерики мысль, что мы с Лионой находимся в шаге от полного взаимопонимания, и не будь богатства, я легко б разрушил последний барьер, ещё сохранявшийся между нами после разговора один на один в грузовике. Я бы пришёл к ней домой и спросил, что делать с Катей. Она смогла бы оставить злословие и стать собой. И увидеть меня таким, какой я есть. Но я не знал, где живёт Лиона, а ещё был мальчик-мажор Юра в золотой форме.

Рассчитывать оставалось лишь на себя. И то с оглядкой.

В голове крутилась песня столетней давности:

Я шёл по коридору, освещённому зелёными лампами. В четверг всегда включают зелёное освещение; в пятницу зажгут голубое, а в субботу — синее. Мне навстречу шли разноцветные люди. Оранжевые ремонтники, белые врачи, голубая служба безопасности, серебряные стажёры, золотой истеблишмент — великие правители. Человеку эпохи постмодерна использование цветов для обозначения дней недели и профессий казалось вполне естественным.

Неестественными зато выглядели осенние листья, кружившие среди цветных людей и механизмов. Роботы-эллипсоиды, братья-близнецы Макса, беспрестанно чистили пол, но листья всё сыпались и сыпались. «Откуда, — спрашивал я, — откуда взялись они в надёжно изолированном от внешней среды Городе?», — «Осень», — отвечали мне расплывчато, и я видел, что души механистов, так старательно отгородившихся от будущего, тоже были тронуты магией века RRR, — магией, быть может, не слишком доброй, заставляющей людей меньше рассуждать и чаще жить непознанной стороною своих натур, — тою, которая едина с миром. Из-за листьев я порой начинал опасаться, что Город — это призрак, что здесь давным-давно нет ни единой живой души, и через мгновение потусторонний свет разноцветных ламп потухнет, и я останусь один в темноте, в ржавом железном подземелье, среди пахнущих Дождём листьев и праха Кати, Лионы, Анжелы Заниаровны.

А может быть, это Зона мстит за вторжение.

Когда я достиг двери Катиной квартиры, то и думать забыл о случае в кино.

Дверь покорно раскрылась, едва я коснулся кончиками пальцев сканера отпечатков. Катя сидела за компьютером и смотрела фильм.

— Пришёл к бляди? — спросила она, не оглянувшись.

— Это, — произнёс я, садясь на диван и без разрешения беря с компьютерного стола наполовину опорожнённый бокал с вином, — это уже зависит от тебя. Всецело зависит, я бы сказал.

— Отдай стакан!

— Не отдам, — я отпил глоток и изрёк:

— Вино способствует блядству.

Катя поставила фильм на паузу и закурила.

— Можешь отнять, если хочешь, — добавил я, не спуская глаз с её дрожащих рук.

— Я тебя ненавижу.

— Я давно это понял. Ненавидишь меня, но живёшь со мной, потому что так сказали чёрные кардиналы.

— Идиот! Что ты несёшь!

— Я не прав? Тогда скажи, почему ты меня терпишь? Такого ненавистного...