Раздались вопли детей – в прихожей установили видеоигры, и они полностью погрузились в новое развлечение. Бармен принес еще две порции двойного виски. Когда Чарли и Голд выложили на стойку по двадцатке, он в знак протеста воздел руки.

– Ребята, это бесплатный бар! Вам поклоны от доктора и миссис Марковиц.

Голд раскурил потухшую сигару.

– Значит, я не в черном списке? Что-то верится с трудом! Когда я разговаривал с Эвелин в последний раз, было очень непохоже, что она собирается угощать меня виски.

– О, забудь все это, Джек. Теперь сестрица богата, у нее другие проблемы. Вряд ли она будет ворошить старое.

– Знаешь ли, Чарли, я и сам не пойму, зачем я приперся сегодня. Конечно, мне надо потолковать с Хоуи, но это можно было сделать и попозже, вечером. Наверно, лучше бы я так и сделал.

Полная блондинка лет двадцати с небольшим (она стояла по ту сторону Переполненного зала) поймала взгляд Голда и помахала ему рукой. Она взяла из коляски ребенка и начала медленно пробираться между столами, направляясь к бару.

– Слушай, Джек, Лестер рассказал мне один анекдот. Тебе, наверно, понравится. Знаешь, почему в Сан-Франциско одни гомосеки, а в Лос-Анджелесе – одни юристы?

Голд не мог оторвать взгляда от приближающейся женщины – та улыбалась.

– Почему?

– Потому что Сан-Франциско разрешили выбирать первым! Когда увидишь Хоуи, расскажи эту хохму ему. Или нет: пусть лучше Лестер ему расскажет.

– Привет, папочка!

Уэнди была невысокого роста, хороша собой, но весила фунтов на двадцать пять больше, чем хотелось бы. На ней был комбинезон цвета хаки, весь в молниях и пряжках. Штанины в складку постепенно сужались книзу и туго обхватывали икры. На фотомодели из журнала «Вог» такой костюм смотрелся бы потрясающе, а на ее полной фигуре он был мило смешон. Однако вся ее внешность восхитительно преображалась из-за лица: щеки, гладкие и белые, как фарфор, светились здоровой бледностью. Но основной достопримечательностью были глаза – небесно-голубые и сверкающие энергией, оптимизмом и бесхитростным умом.

– Привет, детка. – Осторожно, чтобы не придавить младенца, Голд заключил ее в объятия.

– Спасибо, что пришел, папа, – прошептала она ему на ухо. – Я так рада, что ты здесь. Они долго стояли, прижавшись друг к другу, пока Чарли не подошел и похлопал Голда по плечу.

– Эй, але, можно прервать ваш танец?

Голд отпустил дочь, но та продолжала крепко держать его за руку. Ее глаза светились любовью и гордостью.

– Уэнди, – сказал Чарли. – Неужто не поцелуешь старого «дядюску Цялли»? Дай взглянуть на малыша, я не видел его со дня его бриса [40] .

Уэнди неохотно отпустила руку Голда и, обвив свободной рукой шею Чарли, прижала его к себе.

– Ну, как ты, дядя Чарли? Как поживает мой любимый дядюшка?

– Как поживаю? А вот так: Уэн, как может поживать шестидесятилетний вдовец – встает у меня уже не то, что раньше, но так оно и к лучшему, ведь засунуть-то некуда!

– Ну, дядя Чарли!

– А теперь давай взглянем на малыша. Он мне, конечно, не то чтобы внук, но вроде того. А внука мне не видать уже.

– О, дядюшка Чарли, только дайте Лестеру время.

– Уэнди, Лестеру нужно вовсе не время. Яйца ему не нужны!

– Ну, дядя Чарли же!! – сказала Уэнди, и они все расхохотались.

– В конце концов, дайте же мне взглянуть на моего внучатого племянника! Покажи мне крошку Джошуа. – Чарли забрал мальчика у Уэнди и поставил его на стойку бара. Обхватив крохотными ручонками Чарли за указательные пальцы, малыш стоял и раскачивался на своих толстых ножках. Осознав, что падение ему не угрожает, он оглядел зал. Хмурая гримаса исчезла с его пухлого личика, и он звучно рассмеялся.

– Вы только поглядите на этого маленького туммлера [41] , – сказал Чарли. – Вылитый мой папаша. Один к одному!

– Забавно, – удивился Голд. – А я только что собирался сказать то же самое: он очень похож на моего старикана.

– Да ты свихнулся, что ли? – возразил Чарли. – В твоей семье вообще смеяться не умели! Говорю тебе, он похож на моего отца, упокой Господь его душу.

– Дядя Чарли, – вмешалась Уэнди. – А вот Хоуи говорит, что он точная копия его деда, который эмигрировал из Минска.

– Ох, не смеши меня, разве может такой красавчик происходить из какого-то жалкого Минска? – Чарли приблизил лицо к животу младенца и сделал вид, что хочет прокусить тонкую синюю фланель. Джошуа захихикал, схватился за живот и чуть было не потерял равновесие. Чарли положил его на стойку и склонился над ним, гугукая и корча смешные рожи. Малыш засмеялся, задрыгал ножками и стал играть с подбородком Чарли.

– Нет, вы только посмотрите на это лицо!

Ансамбль заиграл: вопреки ожидаемому, звучал не оглушительный рок, а мягкая, чувственная боссанова. Голд узнал этот танец – ему было полтора десятка лет. Джазмены любили эту мелодию и всегда включали ее в свой вечерний репертуар. Любила ее и Анжелика.