— Где Горан? — спросил Анатолий водителя. Водитель недоуменно поднял плечи. В этот момент староста предоставил слово Анатолию.

— Совсем еще мальчик, — удивленно произнесла какая-то женщина.

— А дома, в России-то, мать ждет… — вытирая слезы, добавила другая.

Но вот Анатолий начал говорить, и все замолкли. А когда кончил речь, над площадью раздались возгласы «Вечная дружба!», «Ура!».

— Где же Горан? — спросил Анатолий старосту.

— Его арестовали. Он враг.

Анатолий сурово посмотрел на старосту — на шутку это не походило.

— Приведите его сюда!

— Мы будем судить его, — сердито ответил староста.

— Слушайте, — с непоколебимой твердостью продолжал летчик, — кем бы он ни был, приведите его сюда! Я с ним приехал, с ним и уеду.

Анатолий на минуту задумался — он ничего не знал о прошлом Горана. А что, если подозрения обоснованны? Война научила Анатолия многому, преподносила порой такие неожиданности… «Но такой парень — и вдруг враг…»

Староста забеспокоился, но не тронулся с места. Слова Анатолия смутили его, но он решил не уступать. Старики, стоявшие рядом с трибуной, вмешались в разговор.

— Приведи его, — сказал один из них. — Что тебе, жалко? Русский тебя просит!

Вывели арестованного. Анатолий попросил развязать его.

Толпа разделилась, образовав узкий проход. С противоположного конца площади к зданию общины шла мать Горана, низко повязанная черным платком. Она смотрела прямо перед собой.

— Здравствуй, сынок, — произнесла она тихо. — Ну-ка посмотри мне в глаза. Помнишь ли ты свою клятву.

— Помню, мама. Я ее не нарушил.

— А это что такое? — Она подала ему лист бумаги.

Все настороженно замерли в ожидании ответа. В памяти Горана возник тот день, когда по городу разнеслась весть о его «подвиге», припомнилась фотография в газете, и то, как генерал Брадов приехал, чтобы вручить ему награду, и допрос у полковника Никола. Он прочитал телеграмму и пришел в ужас.

— Я не писал этого! Это не мои слова, мама!

Она смотрела на него глазами, светившимися любовью и надеждой.

— Может, и это писал не ты? — Она показала ему другую телеграмму, которую принесла ей мать Славки.

— Это подлость, ложь!

Анатолий с волнением наблюдал за этой сценой. Он не перестал верить Горану, он чувствовал, что тот попал в какую-то ловушку.

— Спокойно, Горан. Не волнуйся. Все выяснится, — уверял он товарища.

Рядом с матерью Горана в скорбном молчании стояла мать Славки. Он только сейчас увидел ее. Неужели Славка и Сашо погибли с мыслью о том, что он предатель? Ему стало невыносимо больно. Что-то надломилось в нем, он закрыл руками лицо, чтобы не показать людям своих слез.

— Плачет парень… — перешептывались крестьяне. — Что-то тут не так!..

Чем больше смотрела мать на сына, тем больше верила ему. «Нет, мама, Горан не может быть предателем!»- вспомнила она слова Славки. Она приблизилась к сыну, встала, словно защищая его собой, и громко крикнула:

— Люди! Он говорит правду! Он не мог поднять руку на русского!

Она ждала, что скажет народ. Все молчали. Но она не видела враждебности в глазах односельчан.

Послышался шум приближающегося грузовика. Все повернулись. Что будет дальше?

Иван и Тома направились к Анатолию — снова объятия. Потом Иван подошел к старосте:

— Почему нас не подождал, открыл митинг?

Староста пытался что-то сказать, но Иван не захотел его слушать.

— Ну, Горан, — решительно обратился к нему Иван, — наступил час расплаты. Если уж так случилось, что советский человек здесь, — он посмотрел на Анатолия, — так скажи ему, как ты против русских воевал. Как советский самолет сбил.

Народ заволновался, по площади пронесся гул.

— Говори, Горан! Правду говори!

На трибуну поднялся высокий бородатый человек в новой военной форме, без погон.

— Товарищи! — призвал Апостолов, и все успокоились. — Товарищи, я замполит полка, где служит Горан Златанов. Он не враг, не чужой нам человек! Он солдат новой власти!

Люди ответили на его слова радостными возгласами. Апостолов поднял руку, призывая всех успокоиться.

— Вас ввели в заблуждение газеты. Все, что написано там, — выдумка немецкого командования.

И он рассказал людям о том, как все было на самом деле. «Говори, говори!» — просили его крестьяне.