Неизвестно
Шрифт:
Взял шприц и приготовил бутылку шотландского виски, которая, к счастью, стояла у меня в комнате и не пропала при погроме.
Теперь все готово.
Можно лететь.
Начал обдумывать Письмо, которое мы оставим Правительству.
Надо не забыть упомянуть, что происки Международного валютного фонда не должны сорвать поступательное развитие демократии.
Не нужно отчаиваться. Деньги есть.
Очень много зарытого золота и разных драгоценностей находится в Пензенской области между станциями Соседка и Башмаково в степи под одним курганом. Я это знаю наверняка от отца, который долгое время находился в Пензенской области на секретной работе и после рассказывал мне.
Бутылку с приготовленным виски спрятал в портфель, который один мой знакомый подарил мне еще лет пять назад.
Портфель вроде бы ничего, портфель как портфель, пока его носишь. А поставишь на пол, особенно когда он открыт — хуже нету.
Сидит под столом, точно жаба: пасть разинута и глаза, хоть и нету их, а все равно вытаращены. Все из дому унесешь, лишь бы ему угодить, пучеглазому.
Из-за жабы этой, прежний хозяин рассказывал, от него и жена ушла. Сказала, что не может в пустой квартире жить.
Тогда он мне и подарил портфель.
Неприятный, конечно, портфель.
Посидел, посмотрел на него, и как-то не по себе стало.
Встал, спрятал портфель за диван, а все равно нехорошо, неуютно.Как это сегодня выразился вице-президент Руцкой?
Мы, сказал он, стали вампирами в последнее время.
Услышав это признание, я снова поразился необыкновенной проницательности Ш-С.
Какой светлый ум! А я, хотя мне и были предъявлены очевидные доказательства, все-таки сомневался, не мог поверить в это.
Но где же Ш-С.? Его длительное отсутствие начинает тревожить меня.
И что значит это признание Руцкого? Может быть, это открытое провозглашение доктрины вампиризма?
Наконец-то появился Ш-С.
Казаки не пропустили его в квартиру, и я вынужден был выйти на лестничную площадку.
Ш-С. снова начал отращивать усы, и я сказал ему, что всё знаю и всё понял. Но уже всё готово к отлету и я жду только приказа.
— А ты. Ты утвержден командиром. Поздравляю тебя.
И я с чувством гордости за своего друга пожал ему руку.
— Спасибо. — смутившись, сказал Ш-С. — Но что же мы стоим здесь? Пойдем, поговорим где-нибудь.
Я объяснил, что, к сожалению, в нашей квартире введена пропускная система, а выхлопотать пропуск сейчас невозможно, поскольку Петр Созонтович и Полякова заняты на совещании, которое они проводят в моей комнате с самого утра, а без пропуска Ш-С. никто не впустит в квартиру.
Еще, чего доброго, в казачью станицу попадем.
— Зачем ты все это терпишь? — спросил у меня Ш-С.
— А что я терплю? — удивился я. — Вот депутат Векшин терпел. Вот майор Лупилин и племянник Степа, действительно, терпят. А я что? Я всё равно улетаю. Все уже готово. Я жду только, когда ты сообщишь дату вылета. Весь экипаж в сборе. Нет Векшина, но я думаю, что его заменит племянник полковника Федор- чукова — Степа.
— Заменит, говоришь? — спросил Ш-С. — Ну, не знаю. Может быть, мы и не полетим вообще.
— Почему? — встревоженно спросил я.
— По кочану! — ответил Ш-С. — Ну, ладно. Я тебе позвоню вечером.
И он начал спускаться по лестнице, а я вернулся, опечаленный, в квартиру.
Неужели нерешительность Ш-С. связана с последним выступлением вицепрезидента Руцкого, на котором он, как рассказывают, открыто провозгласил доктрину вампиризма?
Но какое дело нам до здешних оборотней, если мы должны лететь на Юпитер?
Сидел в туалете и вслух читал племяннику Степе и майору Лупилину отрывки из «Философии общего дела», с которыми узников попросил меня познакомить — он специально отчеркнул их карандашом! — сам Н.Ф. Федоров.
«Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода (взятая сама по себе, без дальнейшего определения и осуществления своего назначения) не есть благо, она просто — ничто».
Я не прочитал то, что заключено в скобки, поскольку Н.Ф. Федоров сам заключил в скобки эти слова. Вероятно, он считает, что пока племянник Степа и майор Лупилин не должны знать все. Возможно, Н.Ф. Федоров прав. Я тоже считаю, что нашим несчастным узникам пока достаточно запомнить, что свобода — ничто. В полете я, может быть, объясню им и то, что заключено у Н.Ф. Федорова в скобках.
КАТАСТРОФА...
Случившееся не укладывается в моей голове.
Гибель Атлантиды — детская неприятность по сравнению с разразившейся в моей комнате катастрофой человечества.
Когда, размышляя над решением Ш-С., я постучал в свою комнату, дверь приоткрылась и я увидел, что Полякова, нелепо изогнувшись, сидит на моей кровати, а полковник Федорчуков лежит на полу возле плаката «Свободу майору Лупилину!».
На столе же — пустая! — стояла бутылка приготовленного мною шотландского виски, а на полу, разинув пасть, стоял портфель и как-то нагловато подмигивал выпученными глазами, которых у него не было.