Неизвестно
Шрифт:
Ты взойди, ты взойди, красное солнышко,
Над горою взойди над высокою,
Над ущельями взойди над глубокими,
Над лесами взойди над дремучими,
Над долинами взойди над широкими,
Над лугами взойди над зелеными,
Над родимой взойди над сторонушкой!..
Сторона ль моя, ты сторонушка,
Сторона ль моя незнакомая,
Незнакомая, невеселая!— подхватил Витя-райкомовец. И вместе дружно и слаженно, как будто в казацком дозоре, допели песню:
Как не сам-то, не сам я, добрый молодец,
Как не сам-то, не сам я зашел-заехал, —
Занесла-то меня служба царская...
— Между прочим. — похвалился я сегодня перед Поляковой. — Я Гришу знал еще задолго до его появления в нашей квартире. У меня, Екатерина Ивановна, весьма обширные знакомства и среди депутатов, и среди казаков, и среди инопланетян.
Полякова как-то особенно посмотрела на меня, и я снова хотел спросить, чувствует ли она половое сношение на расстоянии, но постеснялся. Поинтересовался только, навещает ли она Векшина?
— Ты что, думаешь, я у себя в комнате в туалет хожу? — спросила Полякова и ушла.
Как естественно и просто входят в нашу жизнь ругательства. Теперь уже и в присутствии женщины, — я обычно смотрю телевизор вместе с женой Петра Созонто- вича, — посмотрев очередной выпуск «Вестей», хочется сказать в адрес дикторши: «Сука!». Даже тяжесть какая-то на душе остается, если не скажешь... Сегодня постеснялся Екатерины Тихоновны и, пожалуйста, всю ночь не мог заснуть.
В три часа ночи встал, пошел в туалет и разговаривал там с заключенным Векшиным, хотя это теперь и запрещено Комитетом.
Векшин снова говорил, что меня посадят, а я перебирал обрывки газет в надежде найти какое-нибудь известие о судьбе чучела Бориса Николаевича.
Нет, ничего не сообщается...
Похоже, что Векшин прав. Сажают всех необоротней. Чучело посадили, Векшина посадили, теперь меня посадят...
Впрочем, я не боюсь.
Улететь можно и из тюремной камеры. Правда, на Юпитер тогда придется добираться с пересадками.
Сегодня видел Векшина.
Казаки выводили его на работы — убирать пустующие комнаты.
Векшин сильно осунулся, зарос бородой, костюм грязный, измятый — вид совсем не депутатский.
Тем не менее я обрадовался, когда увидел его.
Кинулся, чтобы пожать руку, но Векшин, не узнавая меня, заматерился.
— Не разговаривать! — прикрикнул на него казак Витя, а мне пояснил: — Не положено — с арестованными говорить.
— Но это же член нашего экипажа! — запротестовал я.
— Все равно не положено — строго повторил казак Витя, но, заметив отчаяние на моем лице, смягчился. — Вы у Петра Созонтовича разрешение попросите.
Поскольку меня сильно беспокоило состояние Векшина, я немедленно направился к Федорчукову. В комнате Петра Созонтовича не было, и я пошел в Комитет.
Однако и там не сразу попал на прием.
Черно-петуховый казак долго проверял — мне пришлось сходить за ним в свою комнату — пропуск, выданный мне Абрамом Григорьевичем, а потом спросил: назначено ли мне?
Я сказал, что не назначено, просто меня очень беспокоит состояние моего друга, заключенного Векшина.
— Подождите... — сказал казак. — Я доложу.
Ждать мне пришлось примерно столько же, сколько в приёмной зам. главврача психоневрологического диспансера, — чуть больше часа. Когда казак разрешил мне войти в кабинет Петра Созонтовича, я с трудом вспомнил о цели своего посещения.
Петр Созонтович сидел за столом в мундире подполковника!
Поразительно!
Я и не знал, что он, будучи подполковником, возглавлял профсоюз на заводе. Вот ведь как, оказывается, мало знаем мы о людях.
Тем не менее я не оробел и высказал Петру Созонтовичу свой категорический протест против условий содержания заключенного Векшина.
— Вы посмотрите на него! — сказал я. — Вы видели, как он выглядит?! А ему ведь лететь скоро. Как он сможет полететь, если находится в столь угнетенном состоянии?!
— Куда еще вы лететь собрались? — спросил Федорчуков.
И хотя в мои планы не входило информировать его о готовящемся полете на Юпитер, но я рассказал всё.
Петр Созонтович внимательно выслушал меня, расспросил о составе экипажа, о сроке отлёта, о степени готовности космического корабля, а также о том, как атомы и молекулы будут соединяться в месте назначения в прежнее тело, чтобы душа могла одеться в него. Раньше он никогда так внимательно и участливо не беседовал со мной. Вероятно, оттого, что раньше мы беседовали с ним неофициально, а сейчас наша беседа была беседою Пилота с Подполковником и все детали — мне это очень понравилось! — обговаривались по-военному четко, с вниманием к самым пустяковым мелочам.