В дверь стукнул Семен. Пересилил себя и вышел на улицу. Отсиживающихся вокруг каравана егерь не нашел, зато отыскал широкую тропу. Попросил его посторожить эту тропку до возвращения наших и вернулся в кунг. Чуствуя, что кровь из моих царапин останавливаться и не думает, сказал Тае перевязать. Она недоуменно начала смывать подсохшую корку на скуле, по которой уже начинал, наверное, расползаться здоровенный синячище, но я остановил ее и снял плащ-палатку.

Тая зажала себе рот рукой, и глаза у нее стали как два талера. Ну да, на груди пропахана целая борозда и торчат в разные стороны ошметки то ли бушлата, то ли мяса. В довесок порубленное плечо, вокруг которого большое мокрое пятно. Все же Тая не выдержала:

– Мастер! Да как же так!

На ее крик с улицы заглянул морпех, и буквально через пять минут они все толпились у кунга. Слышимость через стенки была отменная, и я невольно оказался в курсе основной версии о том, что я при смерти.

Пока Тая промывала мне раны, присыпала, шила и заматывала, сказать ничего не мог, уж очень больно было. А вот после тугих перевязок сорвал накопившееся напряжение, объясняя, что еще всех их переживу, и надо дело делать и по постам стоять, а не ошиваться около вполне здорового меня. Стало легче. Морпехам тоже полегчало от моих бодрых воплей, и они разбежались вдоль каравана.

Разбойников на обочине насчитали тридцать два и забрали у них восемь фузей. Когда вернулись наши из погони, разбойников стало тридцать четыре. Такую толпу в голом зимнем лесу уже не подержишь. Значит, рядом база.

Выдвинулся с десятком морпехов и Семеном по тропе. Тропка шла параллельно основному тракту и выходила на весьма истоптанный санный путь, поворачивающий в глубь леса. Логично, не на горбу же они награбленное тащили, значит, так на санях и везли. А по лесу вдоль тракта шли, чтоб не наследить на дороге и не спугнуть. Велел двоим морпехам вернуться и пригнать сюда пару саней, возниц оставить в обозе. На санях поехали дальше, высматривая следы.

Ехали километров пять и въехали в небольшую деревеньку. При нашем появлении жители повыскакивали из домов, а потом так же быстро попрятались. Остановил сани у самого богатого на вид дома. Зашел и стал стучаться в дверь, не обращая внимания на заливающуюся лаем псину.

Раны болели, голова кружилась. Было не до переговоров. Дверь не открывали, хоть за ней и стоял кто-то, судя по звукам.

Отошел от двери и приказал морпехам поджигать дом. Те пару секунд стояли, онемев от приказа, а потом бросились к сараю и потащили солому. В доме запричитали. Дверь открыл высокий старик, глядящий на меня недобро. Приказал морпехам отставить поджигать дом и пошел на старика. Подойдя вплотную, спокойно ему сказал:

– Старик, у тебя полчаса, чтобы около моих саней собралась вся деревня. Если этого не случится, сожгу всю деревню вместе с ее жителями. Если они думают разбежаться и отсидеться в лесу, то возвратятся они на пепелище посреди зимы. Время пошло, старик, и мне боле говорить с тобой не о чем.

Повернуться к старику спиной не рискнул, отошел вбок вдоль дома, сел на большой пук принесенной морпехами соломы и начал набивать трубку. Все же поганая штука жизнь! За смерть лесных братьев совесть меня не мучает, а вот что делать с деревней, которую они кормили своим разбоем? То, что большинство соберется, не сомневался, вон как старик лихо дома оббегает. И что дальше? А оставить такой нарыв на пути, по которому потоком пойдут и товары, и сырье – тоже не сахар. Подозвал морпехов, велел, когда все соберутся, троим остаться со мной, остальным пройтись по домам и все дома проверить, не затаился ли кто.

Собирающиеся деревенские гудели перед воротами старика, слышны были и бабьи причитания. Выждав ровно полчаса, вышел к жителям, сел на сани, стоять было тяжеловато, и заговорил:

– Селяне, сегодня тридцать четыре человека из вашей деревни напали на мой обоз. Мне не интересны ваши оправдания, даже если они у вас есть. Сегодня эта деревня будет сожжена, а ваша судьба в ваших руках. Вы можете собрать то, что унесете на себе, и идти на все четыре стороны. Вы можете загрузить в сани моего обоза все, что для вас ценно, и двигаться с ним на новое место жительства. Другого выбора у вас нет. Спорить с вами не буду, любой бунт стану карать немедленно. Вы все меня услышали?

Крестьяне от моего спокойного голоса и от страшного известия стояли как онемевшие. Потом начался вселенский плач с основным мотивом – да что же это такое делается!

Говорить в таком гомоне было невозможно. Спокойно вытащил пистолет и пальнул поверх голов. Плач захлебнулся, не успев набрать обороты.

– Голосить надо было раньше, до того как мужиков своих на промысел кровавый отправляли. Теперь жду вашего решения. Те, кто уйдет куда глаза глядят, идите по эту руку от саней. – Махнул налево. – Те, кто пойдет с обозом, переходите по эту руку, – указал направо. – Тех, кто останется прямо передо мной, когда докурю трубку, застрелю. – Демонстративно взвел боек, положил пистолет на колени и стал набивать трубку. Курить не хотел, но надо было занять руки и дать какой-то понятный всем знак.

Гул возник снова, но в визг и плач уже не срывался. Хныкали только дети. И что с ними делать? А со стариками и теми, кто, возможно, лежит по домам и ходить не может? В какую же задницу меня загнали этим нападением!

Толпа рассасывалась налево и направо. К счастью, направо пошло больше, уйти решились только те, у кого родственники в хуторах поблизости, которым еще напакостить односельчане не успели. Прямо осталось человек пять еще не совсем старых, но уже в летах. Со стариком во главе, смотрящим на меня еще с большей ненавистью. Затягиваясь в очередной раз трубкой, понимаю, время утекает. Махнул старику: