Другой, правда, вознамерился Цугенгшталя "ликвидировать", но его вовремя остановили. Ведь степень Одушевления тела не превышала критической отметки, так что…

Лишь потом, значительно позже, у меня зародилось подозрение, что Покровитель Цугенгшталя руководствовался не целесообразностью, а, возможно, милосердием.

Тогда же меня, да и всех, кого заинтересовал этот случай, притягивало совсем другое. Мы долго, в течение целого месяца, по очереди навещали его. Мы что-то ему рассказывали, подбадривали как могли, пытались смеяться, делая вид, будто ничего не произошло, но и то, и другое, и третье получалось неискренне, фальшиво, ведь прикоснуться к нему так никто и не решился.

А он… Он с каждым пройденным днём, с каждой пройденной минутой всё глубже и глубже врастал в дерево. И было не понять, умирал ли он или переходил в новое качество. Сначала исчезли ноги, потом – руки. Чуть дольше постепенно уменьшающимся бугром сохранялось туловище. Последним сравнительно быстро ушло лицо. И только глаза, немигающие и какие-то как бы беспристрастные, долго, очень долго оставались на гладкой фиолетовой поверхности дерева. Я приходил к этим глазам чуть ли не каждый день, смотрел в них и всё силился, силился понять, что же это за новое непонятное выражение появилось вдруг в них. Не тоска, не боль, не печаль, что-то спокойное и величественное, как вселенная, что-то такое, чему я никак не мог дать название. Мне хотелось понять, что видят сейчас эти глаза, как они смотрят на мир, чем интересуются. Казалось, ещё одно маленькое усилие, и это наконец произойдёт – какая-то тайна, вожделенная и прекрасная, откроется вдруг мне, но… Дни шли за днями, недели за неделями, а тайна всё никак не хотела открываться, и каждый раз, растерянный, печальный, я уходил прочь, уходил, чтобы мыслить, уходил, чтобы чувствовать, уходил, чтобы терзаться, уходил, чтобы завтра вернуться снова…

А потом…

Потом глаза Цугенгшталя закрылись навсегда.

По молчаливой договорённости жители города, облучая по плану этот участок леса, дерево доктора обходили стороной. Ни у кого не подымалась на него рука. И дерево разрослось – и вширь, и ввысь, словно платановая роща…

В этот момент, чмокнув последний раз, стих биогенератор. Я сел и критически осмотрел ногу. Что ж, работа получилась превосходная. Даже основной биогенератор не справился бы лучше. Любуясь, я несколько раз согнул и разогнул ногу в колене. Пожалуй, обошлось без дефектов.

Я сложил инструменты обратно в сумку, оставив только нож, потом, раздвигая липнущие со всех сторон ветви-щупальца, встал. То ли действие тонизирующих таблеток ещё продолжалось, то ли силы действительно полностью вернулись ко мне, только чувствовал я себя превосходно.

Итак, подведём итог.

Я – Корд.

Я – в лесу.

Я знаю, почему я в лесу.

И я знаю, что мне сейчас делать.

Довести начатое до конца. Я должен похоронить Кипа. И не ради того, чтобы успокоить не в меру разыгравшуюся совесть. И не ради того, чтобы кому-то там, пусть даже и самому себе, что-то доказать. Нет. Просто… Просто не могу я сейчас иначе. Да, я убил своего друга, убил предательски, можно сказать – из-за угла, но… Что-то я всё-таки должен для него сделать. Нет, не ради того Кипа, что, наверное, носится сейчас по всему городку, как дебильный телёнок, не ради него, а ради вот этого, ради этого вот Кипа, что лежит сейчас неподвижной глыбой в полотняном мешке. Лежит, как укор, как немой крик, как улика, на которую невозможно смотреть.

И пусть меня проклянут мои же друзья, пусть я сам вскоре стану жертвой, пусть сожрут меня деревья, но я сделаю, сделаю то, что должен сделать. Сделаю, несмотря ни на что.

Я это сделаю, сделаю!

Ведь он так любил лес.

Я опустился на корточки и принялся ножом копать могилу.

Почва была мягкой, податливой, как масло или студень. Нож входил в неё легко, без всяких усилий, но толку от этого было мало. Едва я выкапывал ямку, как почва начинала густеть, липнуть к лезвию ножа комками, превращаться в вязкую клейкую слизь. Ничего у меня не получалось. Но я не сдавался. Раздирая в кровь пальцы, пытался разгребать почву руками. Матерясь, колол её ножом, и мне казалось, что я колю живую плоть.

И всё равно, я тебя одолею. Одолею, несмотря ни на что. Даже если понадобится здесь умереть. А всё потому, что некуда мне уже отступать. Я и так уже пал достаточно низко, на самое дно, когда… когда убил. А ещё потому я одолею тебя, почва, что ты – всего лишь ничто, всего лишь сыворотка, биосубстанция, лишённая способности мыслить, я же – человек, человек мыслящий, разумный, от века предуготованный тобою владеть…

Почва, однако, была со мной не согласна.

Видимо, по вопросу господства у неё имелось собственное мнение.

Я совсем выбился из сил, и прошла, казалось, целая вечность, но выкопанная мной ямка едва ли вместила б в себя даже кулак. Я выпрямился. В голове мелькнул малодушный помысел, а не слишком ли я тут усердствую. Может, бросить всё, уйти, пусть лес сам решает, принимать ему эту жертву или нет.

Но помысел этот промелькнул и исчез, не найдя пищи для роста, разбившись о мою непреклонность.

Я только крепче сжал зубы и снова наклонился над почвой. За те несколько секунд, что я отдыхал, ямка исчезла. Прелые листья, гнилые ветки, трава, прочий разнообразный мусор, стремительно теряя очертания, расплывались и краснели. Я едва успел, подхватив сумку, отскочить в сторону. Укрывшись за стволом дерева, я наблюдал за тем, что происходило сейчас на поляне. Ярко-красный, в синюю и зелёную крапинку ковёр неправильной формы с рваными неровными краями находился сейчас там. В самом его центре лежало тело несчастного Кипа. Потом по ковру прошли волны лёгкой ряби, его края стали загибаться кверху, обволакивая полотняный мешок. Вскоре там остался только крапчатый продолговатый холм.

Я перевёл дыхание.

Кажется, лес принял жертву.

Кажется, принял.

Что ж, я ведь именно этого и хотел.

Пожалуй, делать мне больше здесь нечего. Надо уходить. Прочь.

Прочь от этого места, с которым меня ничто уже не связывает… Здесь так давно уже не проводилось Облучение, а степень Одушевления окружающей материи превысила уже, наверное, все мыслимые и немыслимые пределы.

Эх, Кип…

Эх…

Я вырвал из чмокнувшего дерева кулак, который успел незаметно увязнуть, и, ссутулившись, побрёл прочь.