Я завертел во все стороны головой и слева, в трёх метрах от себя, увидел сшитый из двух простыней мешок. Я успокоился. Тело было на месте.

Эх, если бы только в городе узнали, что я сегодня сделал… Лишил хранилище – ни много, ни мало – нескольких десятков килограммов биомассы… Меня самого за это сейчас же "ликвидировали" бы… Но я их перехитрил… Они все – там, а я уже здесь. И дело своё доведу до конца. И плевать, что ручной индикатор степени Одушевления у моего безымянного Покровителя раскалился, наверное, до бела.

Что ж, пусть рыщет. Покровитель. Успеет ещё кровушки моей насосаться.

Как смешно. Я хотел рассмеяться, но хотел только разумом, не чувством. И потому – даже не улыбнулся.

Время же, однако, шло. И чулок на моей ноге не дремал.

Надо было спешить.

Я расстегнул ремешки и заглянул в сумку. И испытал облегчение. Ничего опасного в ней не было. Инструменты ровными рядами лежали в гнёздах, на самом дне из-под колец мягкой гофрированной трубки поблёскивал металлический бок контейнера с биомассой.

Прежде всего я проглотил большую белую таблетку тонизирующего. Почти сразу же слабость отступила, головокружение и тяжесть исчезли. Тело наполнила лёгкость, близкая к эйфории. Мятущиеся мысли поутихли, и даже тоска, гнетущая, изводящая душу тоска, отступила на второй план. Отступила, но не исчезла.

Я вынул из сумки нож – длинный, широкий, попробовал ногтем лезвие – острый, как бритва, и снова поглядел на ногу.

Первым делом нужно удалить верхний, наиболее плотный слой "чулка". Я сделал прямо по границе между здоровой и поражённой тканями круговой разрез, и из него тотчас выступила желтоватая жидкость, зловонная и отвратительная, как гной. Лотом я сделал ещё один надрез, но уже вдоль всей ноги. Снять после этого "чулок" не составило труда. Теперь передо мной был только мутно-жёлтый студенистый брус, лишь отдалённо напоминавший человеческую ногу. Смотреть на него можно было хоть до самого вечера, но пользы это никакой бы не принесло.

Я продолжил работу.

Очищать от слизи весь костный скелет смысла не имело, и я ограничился верхней частью бедра, зоной, достаточной для ампутации.

Я взял в руки электропилу. Сверкающий диск в мгновение ока срезал кость. Тело моё пронзила острая боль, но сознания я не потерял.

Теперь вместо ноги у меня был кровоточащий торец бедра с торчащей из него сантиметра на три костью. Я аккуратно очистил его от остатков слизи и только после этого снова полез в сумку. Я извлёк из неё широкий резиновый раструб, гофрированной трубкой соединявшийся с биогенератором, натянул его на торец бедра и, включив прибор, набрал на пульте нужную комбинацию. Биогенератор сейчас же загудел, раструб, выплёвывая порции биомассы, зачмокал, а я, заложив руки за голову, опять лёг на спину. За полчаса, а именно столько времени потребуется, чтобы полностью регенерировать ногу, трава вряд ли успеет врасти в меня снова, так что можно спокойно отдохнуть, не утруждая особо мозги.

А наивный ты всё-таки человек, Корд.

Решил не утруждать себе мозги, хотя уже и сам понимаешь, что обречён. Обречён мыслить, мыслить до тех пор, пока твой Покровитель не всадит в тебя причитающуюся порцию свинца.

Всадит, свершая акт Милосердия. Акт "Ликвидации к Возрождению".

Эх, провалиться бы ему…

Ведь сердце чувствует…

Стоп!

Я подумал "сердце чувствует", но откуда, откуда такая глупая никчемная мысль? Разве какое-то там сердце может что-то чувствовать? Разве может чувствовать водяной насос?

Нет или все-таки да?

Вот давешняя тоска снова заполняет моё естество, ввергая меня в покинутый было ад. Откуда-то она пришла. Не из сердца ли?

Мне кажется, что я скоро умру.

Похоже, степень Одушевления моего тела перевалила за критическую отметку. Покровитель, ты где? Ау!

Я вздохнул.

Трава подо мной шевелилась, выискивая прорехи в рубашке, чтобы добраться до вожделенной биомассы. Было щекотно и противно. Но что поделаешь. Во время регенерации нужно сохранять неподвижность. Малейшее движение может нарушить процесс, и тогда… возможен любой дефект. Хромота, например, или ещё что.

О, Небо!

Ну почему, почему так медленно?!

Ведь это же совсем невыносимо!

Я закрыл глаза, пытаясь хоть как-то успокоиться. Отчасти мне это удалось.

Я стал думать о Цугенгштале. Я вспомнил его гибель. Как и я, он рискнул отдохнуть в лесу. Один, без товарищей. Он слишком понадеялся на собственное везение.

Но в тот роковой день оно ему изменило. В отличие от меня. Он проснулся, но слишком, слишком поздно. Когда его нашли, сделать что-либо было уже никак нельзя. Очевидно, он задремал, прислонившись к стволу дерева. Он так там и остался.

Когда его нашли, он врос в него почти наполовину. Он что-то бормотал, что-то совсем неразборчивое, смотрел на нас тоскливыми глазами и всё пытался, пытался дотянуться до нас оставшейся свободной рукой – то ли поздороваться он хотел, то ли попрощаться, а может, просто уже ничего не осознавал.

Мы не осмеливались к нему приблизиться, не осмеливались прикасаться к этой чужой уже руке. Мы стояли полукругом, за пределами его досягаемости, и только молча на него смотрели.

Помнится, кто-то, желая вызволить доктора из беды, ударил по дереву топором, но когда из образовавшейся раны хлынула красная, похожая на кровь жидкость, а сам доктор издал жуткий нечеловеческий вопль, повторить подобную попытку никто не решился.