Штейн Борис Самуилович
Шрифт:
«Хочу быть честным» – так назвал свою повесть писатель Войнович, и я ее читал. Там, конечно, дела описывались устаревшие, советские производственные, на сегодняшний взгляд наивные и малоинтересные. Но герой повести мне понравился. Он немного напоминал меня: был крупного телосложения и хотел быть честным.
Так или иначе, работа эта меня кормила. Не то чтобы слишком жирно, но, как сказал полицейский одного из американских детективов, достаточно, чтобы оплачивать счета. Правда, коп имел в виду счета за пользование благами американской цивилизации, блестящими, как шикарные суперобложки кровавых бестселлеров. На мою же долю выпадали счет за электричество, воду, газ, телефон и коммунальные услуги. На эти скромные квитанции плюс не менее скромные питание и одежду моих заработков хватало. На излишества же – такие, как, например, бензин для моего верного «Москвича», – не всегда. Поэтому при случае я «бомбил», то есть подвозил случайных пассажиров. И вот однажды, жарким летним днем, когда я выруливал из очередного обработанного мною микрорайона на широкую улицу (это было в Медведкове), на мой капот рухнуло пьяное тело мужчины лет пятидесяти в перепачканной нарядной майке и не менее перепачканной нарядной бейсболке. Были ли перепачканы его нарядные джинсы, мне сквозь лобовое стекло не было видно. Хорошо, что я не лихачу на узеньких дорожках и что у меня, несмотря на неспортивный облик, отменная реакция. Мой «Москвич» остановился прежде, чем пьяный успел свалиться на землю. Он оттолкнулся от капота и на подгибающихся ногах переместился к моему открытому окошку. Тут уж он уцепился за раму и на время отстабилизировался. После мучительного напряжения произнес:
– Шеф!
Он был абсолютно не агрессивен, и я не испытывал никакого раздражения. И беззлобно, даже, кажется, с улыбкой спросил:
– Чего тебе, мужик?
Он опять напрягся и выговорил адрес: Измайлово, 12-я Парковая.
«Пилить» за тридевять земель не хотелось. Я покачал головой:
– Извини, мужик, не поеду.
Каждое слово давалось ему с трудом, поэтому он тратил их экономно.
– Триста.
По тем временам это был полный бак бензина. И я сказал:
– Деньги вперед. На заправку.
Он кивнул и, охлопав себя по груди и по ляжкам, вытащил деньги из заднего кармана и сунул их мне. Купюры были смяты, но, слава богу, не разорваны. Я открыл пассажирскую дверь:
– Давай, мужик!
Он поплыл на свое место, лапая крышку капота. Упав в кресло, проговорил:
– Пиво!
В глазах плескалось страдание. Я спросил:
– Сушняк?
У него хватило сил только на кивок.
Перед тем как подъехать к бензоколонке, я купил две бутылки «Балтики». Одну открыл и дал ему, другую положил в карман для газет в водительской двери. Он всосался в бутылку, как младенец в материнскую грудь. Так они и заправлялись одновременно: мой «Москвич»
– бензином и мой пассажир – пивом. От пива пассажира не развезло, напротив, он взбодрился. Взбодрился до такой степени, что между нами начался разговор, который мало-помалу становился не совсем бессвязным.
– Я где?
– В машине.
Кивок.
– А куда мы едем?
– Измайлово, 12-я Парковая.
– Я там живу?
– Да.
Кивок.
– А побыстрей нельзя?
– Нельзя, мужик. Смотри, сколько машин!
– Я не мужик, блин, я капитан ГБ.
– Может быть, ФСБ?
– Нет, ГБ. Я кагэбэшник в отставке, блин, капитан.
Разговор становился малоприятным, но, по крайней мере, осмысленным. Капитан в отставке между тем поднял голову и принялся созерцать проплывающую мимо действительность. Вдруг он широко улыбнулся и сказал:
– Галина Вишневская.
Я скосил глаза и увидел рекламный щит с изображением знаменитой певицы.
А он похвастался:
– Я ее знаю!
– Кто ж ее не знает? – заметил я.
– Я ее лично знаю.
– Ну, ты, мужик, даешь!
– Я не мужик, – сказал он. – Я Евгений. – И протянул руку для пожатия. Я пожал неожиданно для такого пьяного тела крепкую ладонь.
– А тебя как зовут?
Я признался, что тоже Евгением.
Пассажир захихикал и продекламировал заплетающимся языком:
– «Я Евгений, ты Евгений, Я не гений, ты не гений. Я говно и ты говно. Я недавно, ты давно».И пояснил:
– Эпиграмма Евтушенко на Долматовского… или Долматовского, блин, на Евтушенко. Запутаешься с ними…
Я удивился. Может, и впрямь знаком с Вишневской? Кто их разберет, бывших кагэбэшников! И спросил его об этом.
Мы въехали в парковую зону, и мой тезка запросился на природу. Пиво «Балтика» заканчивало свой цикл. Я тормознул на обочине. Он вышел из лесочка, почти не шатаясь. Забрался на свое место, жестом указал на бутылку, пристроенную в кармане для газет. Я понял, что он не терял ее из поля зрения, а облегчившись за кустиком, стал думать о ней уже непрерывно. Было ужасно жарко. На ходу, под теплым, но – сквознячком еще куда ни шло, но стоило «Москвичу» остановиться, как жара наваливалась всей своей потной тяжестью. Во мне тоже пылал самый настоящий «сушняк». И мне тоже страшно хотелось пенного и терпкого, пусть даже теплого… Но я за рулем не пью. Никогда и ничего. Даже пива. Я отдал своему тезке «Балтику», и он ловко сковырнул пробку обручальным кольцом. Мы тронулись, Я быстро набрал скорость и поспел к перекрестку при зеленом свете светофора. Евгений пиво из бутылки сразу не выхлестал, а прихлебывал потихонечку и вел неторопливый рассказ. Правдивый и бесхитростный.
– Мне лично, – начал он, отхлебнув напитка, – Галина Вишневская не нравится.
– Вот как!
– Она неаккуратная женщина!
О-ля-ля!
– Да! Взять на даче. Вечером посуду помоет, а грязную воду – нет чтоб в выгребную яму… Выйдет на крыльцо, осмотрится – никого нет, и прямо с крыльца… Небось, знала бы, что я наблюдаю, так постыдилась бы.
– То есть как?!
– А наружка, наружное наблюдение. Я, между прочим, был старшим группы.
Я хотел было затормозить и высадить классового врага посреди дороги. Но – интересно же! Любопытство взяло верх над благородным негодованием. К тому же маршрут был оплачен. Оплата плескалась в бензобаке. Благородная фраза «забирай свои деньги и выкатывайся» исключалась. Мой пассажир отхлебнул и продолжал: