— А я тоже не видел, что у нее на спине-то. Вить, они ведь старые.

— Кто старые?

— Ну, царапки. Посмотри, вона, темные аж внутри, как вся.

— Да не суй в лицо, уронишь, или под машину попадешь!

Вася сжал кулак.

— Она пусть у тебя побудет, хорошо? А то…

— Что?

— Когда я ее увижу. Наташку. А ты туда пойдешь. Ну и отдашь.

Прыгая через скомканный лед со снежными буграми, Витька подумал, пойдет, да. Небось Яша уже навестил Ларису с приглашением, а там, что? Может, просто — пьянка с девочками. Тогда поснимать немного и тихо уйти, когда напьются.

Не так должен бы начаться для него следующий год. Надо бы — на темном песке, окаймленном подтаявшим рыхлым снежком, чьи края слизаны морем. Одеться тепло, чтоб ветер не лез в уши, пойти далеко, по кромке прибоя. Одному. Сам-один. И без часов. Просто идти, пока не засветлеет небо, а значит, без всякого боя часов год уже наступил. И тогда повернуть обратно, улечься на смятые простыни, под душное одеяло и заснуть. И дальше идти уже в сны.

А еще, подумал, прижимая на ходу пакет к боку, перед снами попросить у Ларисы подаренную ей книгу, полистать. Какова она будет, под невидимым куполом дома Лисы? Но сегодня и просить не надо, сегодня книга — его. Можно и не спать совсем.

И он пошел быстрее, желая оказаться уже в доме, закрыть белую дверь и сидеть тихо, ни с кем не говоря. Только с книгой.

В автобусе Вася забился в самый угол заднего сиденья, расстегнул куртку, — жарко тут, дышит неостывший мотор. И раскрыл руки, покачивая на ладонях спящую девочку.

— Ну, давай, посмотрим твою красавицу.

В сером свете из мутного окошка девочка спала. Было ей лет пятнадцать, наверное. Рука лежала на круглом бедре, а на ладошку второй положила голову. Бронзовые волосы еле намеченными завитками прикрывали лопатки. И эти грубые линии.

— Как будто… — Витька замялся. Хотел сказать, будто секли ее. Кнутом или розгами. И от того — шрамы.

— Да? Видишь? Ты тоже видишь?

Круглое Васино лицо светилось и на губах начиналась улыбка.

— Что?

— Смотри, крылья!

Он развернул фигурку к свету. Витька увидел. И подумал со стыдом «а я-то…»

Желтеющий к зимнему вечеру свет очертил линии, и правда, похожие на сложенные крылья. Но и на рубцы от кнута.

— Здорово! — сказал Витька, — молодец ты! А я сразу и не увидел.

— Да.

Вася достал из кармана носовой платок, свежий, видно взят был специально, в надежде. Завернул девочку и подал Витьке.

— Только ты, не потеряй, ладно?

— Ну, что ты, — Витька положил сверточек в нагрудный карман. Нащупав, вытащил часы.

— А это — тебе. Вдруг завтра не увидимся.

— Ух. С пиратом! У меня были, да я утопил, достал потом, сушил, а они не ходят все равно. И без пирата были. Спасибо.

Автобус ревел, на поворотах толкал Васю к плечу, потом откидывал обратно.

— А я тебе завтра, можно? Или когда следующий раз.

— Можно.

Снег стал желтым, так, совсем немного, солнце задремывало и тени от косточек полынных рук тянулись по равнине, цеплялись за краешки лощин, подпирали горушки. Мальчик молчал. Витька тоже, укачивался и падал в дремоту, в которой мир то сжимался, то распухал широко и приходила от тесной связи с ним, с этим миром, тоска, плоская, лилась вместе с солнечным светом, в ней было уютно и жалко всех-всех, и себя, уходящего в темноте по прибою от людей, в одиночество. А еще видел он: пока что одиночество бежит параллельно земле, но потом встанет, выпрямляясь, пойдет вверх, столбом невидимого дыма. И сам он пойдет туда же. И тоже — один.

Прямо со станции Вася ушел в другую сторону. Он будто скомкался, оделся скорлупой и Витька понял — переживает заранее и ничего хорошего от праздника не ждет.

А спрятаться в спальню не удалось. Хмурая от забот Лариса усадила его в кухне — чистить орехи и давить их в деревянной промасленной ступке таким же, блестящим от орехового жира, пестиком. Раскатывала тесто, налегая плавно на длинную скалку:

— Был барин твой, был. Сказал, завтра банкет, сюрприз и чтоб камеру обязательно. Там тебя, конечно, деликатесами накормят. Но ужин для нас праздничный — сделаем. Кто знает, как день-то сложится.

— Кто знает, — Витька отвечал рассеянно. Думал о книге. О шоколадках припомнил, ухмыльнулся. Зачем, кому купил, непонятно.

— Яйца почистишь, картошка в мундирах остывает. Банку мне откроешь с огурцами.

— Лариса, ну куда столько? Неужто — оливье?

— А как же! Мало ли — забежит кто. Дружок твой придет малясенький. И Гена меня каждый год поздравляет.

— Гена? Этот, что?

— Именно…

Дальше работали молча. Вспомнил Гену и расстроился. Нехорошо думалось о завтрашнем сюрпризе, смутно и тяжело, беспокойно. Видимо, не миновать чего с яшиными девочками. И — Маргарита. А следом, прицеплен к ней — Генка, с его лезвийным взглядом.