Слова одно за другим поднимались из книги, будто трава, пошедшая в рост под мокрым весенним солнцем. Трогали уши мерные звуки написанных слов и все обыденное, что крутилось вокруг, отодвигалось, становясь крошечным. Толчками медленной крови плескали из книги древние слова, налитые тайными смыслами и с каждым толчком смысл становился яснее и ярче, но чем ярче пульсировал свет, тем тише кричали дети, таскавшие санки, и продавцы, меняющие цветной товар на скомканные бумажки. Будто слова, налипая толстой паутиной, влекли за собой, уводили. Навсегда, с тоской подумал Витька, плывя через заросли злого, все знающего немера, кивающего макушками с листьями трех красных цветов, маленький, ниже безжалостных трав, подумал о себе, медленно, как под водой, взмахивая руками, в надежде уцепиться за чей-нибудь обыденный голос, остаться, не уходить, не видеть, как травы заплетут прорванную в реальности дыру, навсегда…

— Вить?

Вздрогнув, захлопнул книгу, сжал поперек обреза ладонью, мельком подумав, не вытечет ли изнутри жгучий сок, разъедая до кости.

— Пришел? А. …Купил чего?

— Вить… Он не хочет. Говорит — витрина у него.

— Что? Какая витрина?

— Продать не хочет. Я все деньги давал. Смеется. Дурак.

— Ну, не грусти. Сейчас вместе сходим, — он смотрел на потерянное лицо мальчика, побледневшие щеки и горестную складочку между бровей, — есть хочешь?

— Нет.

— Врешь. Пойдем, слопаем по чебуреку.

Сунул книгу в пакет и притиснул его к боку, чтоб чувствовать — твердые ребра обложки захлопнуты. Взялся за ручку двери.

— Вить.

— Ну что? Мы быстро!

— Вдруг не хватит денег? А мы — чебуреки…

— Вася! Обещаю, будет подарок! Никуда он с витрины не убежит за полчаса!

Вася вздохнул и облизнул губы.

— Ты пообещал, да?

— Да!

— Кофе тогда возьми мне, тут у них кофе вкусный. Дешевый хотя.

— Возьму, мужик.

Ой-те! Е-е-е! А я… — сидящий в синем углу пьяный завозил по столу рукавами старой куртки, алюминиевая гнутая вилка воткнулась в отворот и елозила по пятнистому пластику. На лице — напряжение и злоба сбегаются в узелок, к переносице, к размытым зрачкам, плавающим в лужицах глаз.

Тонкий подавальщик, охваченный большим белым фартуком, как кукла рукой, подошел, отгораживая крикуна от зала.

— Что кричишь? Сиди тихо, доешь лепешку. Чай попей. Что?

И, в ответ на нечленораздельное клокотание, махнул узкой кистью пианиста:

— Нету водки. Не продаем. Знаешь ведь. Выпил свою — сиди тихо, не мешай людям.

Изгибаясь, обходил столики, попадая в дымные косые столбы света из окон. Поставил перед Витькой и Васей тарелки с чебуреками. За кофе Вася сходил сам, а Витька тем временем быстро снял с руки часы и сунул в карман куртки. Пакет с подарками положил на свободный стул и все прикасался, ощупывал твердые края книги. «Немер-трава-на-крови», всплывало в голове, когда пальцы касались пакета. И, вместо крашеных масляной краской стен, стульев на железных ногах и полукруглой стойки с вазами, вдруг — степь, холмы над морем и летняя ночь с темными в синем небе облаками.

Вася отъел серединку мягкого лопуха чебурека, там, где капал горячий мясной сок и уткнул лицо в парок над пластиковым стаканчиком.

— Вкусно?

— Да. Тут всегда у них вкусно. Меня сюда папа водил, давно уж. А потом мы с Наташей и Манькой сюда.

Вздохнул и стал пить быстро, обжигаясь. Витька жевал сочный фарш, обкусывал тестяные зубчики мягкой лепешки. Пьяный в углу вскрикивал, споря сам с собой.

— Да не глотай, как баклан, все горло пожжешь.

— Да, а закроет если?

— За пять минут не закроет. Что выбрал-то?

Вася поставил стаканчик. Сложил удобнее остатки лепешки и стал запихивать в рот. Покачал головой, жуя:

— Покажу там. Не знаю я, как сказать.

Голос пьяного изменился. Окрики его оторвались от стола, стали кидаться в зал, все ближе к ним. Витька поднял голову. Так и есть. Соскучился сам, смотрит на них, щурясь, хмурит косматые брови и уже машет рукой, то ли окликая, то ли жестом выгоняя к дверям.

— Эй-ти, ах гнида! Иди, пошел отсуда! Пшел!

— Эй-эй, — от стойки предостерег продавец, крупный мужчина, черный небритыми щеками, — сиди тихо, а то Ахмет выгонит.

— Да я! — пьяный стал подниматься, отодвигая ногой скрежетнувший стул. Сорвав с рукава грязную вилку, замахал перед собой, полезла из куртки тощая шея, набухшая жилами, как петушиная лапа. Дергая головой, уставился на Витьку бледными глазами, спаленными водкой.

«Перекинь-трава сеется северным ветром, цветет на моче степных крыс. Только в год, когда норы порыты на северных склонах так, что на каждый шаг по шесть их придется, и если лета конец выдался жаркий и без светлых дождей. Рви метелки, что уже почернели, свяжи по шесть и повесь низко, не выше колена — по стенам снаружи. Приняв все дожди ноября, перекинь-трава сильна против крысьих дум, у кого бы их не было. Для того носи сухую метелку в кармане или кисете и, если нужда — не тронь, а только подумай „вот она со мной“».