Узкий коридор оборвался и Витька наткнулся на спину Василия. Тот завел руку за спину, удерживая его:

— Погодь, свалишься.

Тропа, вильнув на маленькую площадку с обрывистым краем, пропадала среди камней. Ветер встретил, зло радуясь, дергая куртку, залепил морским холодом глаза.

Василий подошел к краю, нагнулся, упершись руками в колени. И позвал:

— Иди сюда, смотри.

Встав рядом, Витька тоже придержал себя за коленки, чтоб не кувыркнуться вниз, вслед за кружащейся головой. Рот закрыть забыл.

Под скалами, далеко внизу, в тени их, крутилась зеленая бешеная вода. Расписывала сама себя белыми иероглифами пены, такими яркими, что казалось, светились. Гнала волну на торчащие в мелком каменные лбы, разбивалась о них и шипела, заворачиваясь, так, что звук этот слышался даже сквозь верхний ветер и грохот волн. Была вода неземного, светящегося изнутри зеленого цвета, и вся подкова каменной бухточки под ногами казалась наполненной бешеными шестеренками, что крутились и крутились, передавая движение друг другу, забирая его у камней и унося снова в качание глубокой воды.

Витька отступил и, зажмурившись, помотал головой. Перед закрытыми глазами продолжали крутиться изумрудные с белыми каемками, кольца: картиной полупрозрачного космоса, живого и грозного.

— Тут всегда так, — перекричал шум ветра Вася, — есть волна в море, нету, тута всегда месит и месит. Будешь еще смотреть?

Витька снова встал внаклонку и смотрел, пропадая глазами и головой в круговерти.

«А снять — не снимешь, свет-то со спины, внизу тень всегда», — подумал. И еще подумал, уже разгибаясь, наплевать бы на Яшу и паспорт, поселиться в поселке, каждый день ходить по жаркой тропинке, таща штатив, и упорно снимать и снимать, с разной выдержкой и диафрагмой, во всех мыслимых режимах. А деревенские пусть крутят пальцем у виска и смеются. А он, отсмотрев, все снимки убьет. Потому что такое не снимешь, наверное. Но надо снять! Медленно прижал руку к груди, там, где под курткой голова змеи. И подумал: «ты меня укусила, да? Вот сейчас, ты меня укусила? Другого времени не нашла! Выживу ли?»

«Выживешшшь», услышал в шуме ветра, уловив в ответе мягкую насмешку, с какой родители смотрят на первые шаги чада. И, отгоняя то, что вдруг стало самым важным, снова вспомнил, куда идут и зачем.

Оставив пятачок, стали спускаться по тропинке, забирая вправо от живой бухты, к ярким кубикам зданий в полукруге песчаного пляжа. Они высыпались на песок верандами и легкими столиками под навесами. Как и деревенские дома, задними стенками приседали на пологий склон холма за песками. Оттуда к строениям подходила широкая, чистая дорога, упиралась в опущенный шлагбаум.

Нарядный причал, нарядные моторки, игрушечные сверху водные велосипеды и несколько по-птичьему гордых водных мотоциклов на привязи. Солнце, которому здесь не мешали мрачные скалы, грело черепичные кукольные крыши, смотрелось в широкие окна, множась в их плоскостях.

У последнего поворота тропы Василий остановился, не сходя на песок. Показал пальцем на длинный ангар с края комплекса, весь в сверкании стекол, только открытая дверь прорезана черно.

— Вон зал тренажерный. Яшка там тебя ждет. Он вообще там всегда. Кабинет у него, и все такое.

— Ты не идешь?

Василий опустил голову, помолчал. Сказал неохотно:

— Я там раньше часто, с пацанами. Щас уже не буду, вырос. Не хочу. Из-за Наташки. Ты сам.

— Ну, хорошо, брат. Иди обратно, я сам.

Обходя Васю, пихнул его легонько в плечо, улыбнулся. Вася не улыбнулся в ответ.

Идти по песку снова было жарко. Витька даже разозлился слегка, то расстегивайся, то снова кутайся, вот уж крымская зима!

Когда почти подошел, из черного входа вывалились две фигуры. Высокий парень, в спортивном костюме и накинутой на плечи дубленке и девушка в шубке, кудрявые волосы подобраны спортивной лентой. Облокотились на ажурные перила, закурили, глядя, как увязает в песке каждым шагом Витька. Парень, отвернувшись, крикнул внутрь:

— Яков Иваныч, к тебе, кажется, человек!

И, что-то изнутри услышав, замахал рукой, как бы подтаскивая Витьку. Отвесил поклон. Витька кивнул, проходя мимо, и, утонув на секунду в запахе пряных духов и свежего пота, услышал, как захихикала девушка на слова парня. Что-то о фотографе сказал тот.

Пройдя темным коротким коридорчиком на гулкие звуки голосов и тяжкого бумканья металла, Витька ступил в светлый зал и остановился. Снова припомнилось детство, школьный спортзал, чисто вымытый, блестящий окнами, космическими шкурами распластаны в углу маты. Голоса ласточками взлетали под высокий потолок и метались там, вперемешку со смехом, когда кто-то валился на черный мягкий глянец, не удержав стойку или мостик.

…В этом спортзале не было свистка физрука и детских голосов. Сверкая никелем, металл говорил свои тяжкие бумм, когда аккуратно роняли на мягкий пол штанги; звякали мощно грузы на стальных мускулах пружин. Коротко переговаривались тренирующиеся. В магнитофоне на подоконнике заливался соловейкой какой-то итальянец из прошлого, кажется Тото Кутуньо. И Витька, осматриваясь, подумал, что Яша старше его лет на десять, а может и на двенадцать. Вокруг, в запахе пота и дезодорантов, в такт сверканию никеля и хрома, двигались коричневые колени и руки, выдвигались вперед от напряжения челюсти, дрожали от нагрузок выгнутые спины. Все двигалось без перерыва, мерно, по правилам. И не похоже было на безумие зеленой вольной воды среди серых камней.