Пустые ладони трогало солнце, грело чуть заметно, будто опасаясь, что не положено, зима ведь вокруг. Ничто не падало в них. Лишь по краям зрения продолжали сверкать тонкие блески.

— Сам, значит, — сказал степи Витька. Полез пустой ладонью под свитер, задрал футболку и погладил то место, где голова змеи.

— Ну, сам так сам. Осмотрюсь, ага. На месте решу. Только, хрен вы меня сразу-то скрутите! На крайняк, ты у меня есть. Ведь есть?

Держал руку на коже, под ней грудь опускалась и поднималась дыханием и сердце толкалось за ребрами. А больше — ничего. Ни быстрой щекотки раздвоенного языка, ни выпуклости продолговатой головы, ни шевеления.

— И ты, значит… — голос его дрогнул обидой. Но кашлянул и справился.

— Я попробую сам. Слышишь, тварь холодная? Я попробую сам! Один! Без всех и без тебя тоже! И — без ненависти попробую!

Снова поднял голову к небу и заорал, сжимая пустой кулак:

— Сам! Я — сам! Попробую!!!

Небо молчало. Солнце теплило затылок над свалившимся капюшоном.

Витька вытащил руку. Заправил футболку в джинсы, одернул свитер. И, уже на ходу, сказал, негромко, чуть задыхаясь от пришедшей усталости:

— Не буду пробовать. Просто все сделаю. Сделаю и все.

Ворот футболки шевельнулся, пропуская наружу, в бледный свет зимнего солнца, узкую голову. Мягко коснулся шеи и подбородка раздвоенный язык, еще и еще, в такт мерным шагам.

Витька шел. Смеялся.

Улыбаясь, уже в виду поселка, помахал рукой сидевшему на валуне у дороги Василию. Тот пошел рядом, ступая в такт, сбиваясь и снова приноравливаясь к шагам.

— Дядь Коля давно проехал, я думал ты с ним. Ждал, — доложил Васька.

Витька на секунду прижал стриженую голову к своему боку, отпустил раньше, чем тот стал выворачиваться, насупясь.

— Захотел пешком, по степи. Не замерз, на камне-то?

— Я досточку подложил.

— Умно. Покажешь, где дом пять?

— Да.

Дорога вбегала в поселок, разваливалась на ухабы и рытвины, становясь деревенской улицей. Одной, с отходящими в стороны проулками. Слева смотрели калитками и воротами на улицу дома, что упирались огородами в желтый песок широкого пляжа. Справа такие же дома, бабками в белых косынках стен, присели на краешек холма, добродушного, как мамонт в рыжей травяной шерсти. На загорбке мамонта-холма чертили подол неба кресты маленького кладбища.

А впереди, сужаясь и уходя вдаль, улица вставала на дыбы, поднимаясь в круговерть серых скал на вершине мыса. Будто, когда они были мягкими, как халва, перемешал куски огромный жесткий палец. И осталось каменное месиво, кубами и огрызками, с острыми и сглаженными краями.

— Красиво тут. Вон скала какая…

— Там за ней бухта. В ней пансионат раньше был. А щас там тренажерный зал и ресторан. Тир еще. Сауна. Давай посидим тут.

Василий дернул Витьку за рукав и потащил в узкий проулок. В нем гудел ветер, стиснутый глухими белеными стенами. Рядом с калиткой, украшенной висячим ржавым замком, — облезлая скамеечка.

Садясь, Витька вытянул уставшие ноги, запахнул куртку, которую прохватывал острый ветерок. Вася, свесив голову, ковырял чешуины зеленой краски и отпускал. Ветер подхватывал их, поворачивая, укладывал на песок.

— Вась, ты меня тут заморозишь. Я горячий, шел ведь.

— Там, за скалой, то вот и есть улица Коммунистов дом пять, — сказал Васька ровным голосом. Отколупнул еще краски, — Яшка там, директор. К нему туда все гости едут. Зимой меньше, но все равно. Наташка теперь будет пить. Год не пила. Теперь — снова. Машутку мы с мамой смотрим, она классная, надоедает только, но пусть. Натаху он теперь снова будет продавать… А зал там для спортсменов…

— Погодь, погодь. Вась, я не успеваю. Как это — продавать? Кому?

— Зимой — гостям. А летом — туристам. Богатые которые. Два года назад было уже. Машка была маленькая совсем…

Он дернул по краю лавки рукой и зашипел сквозь зубы. Под ногтем наливалась кровью полукруглая лунка. Вытер руку об штаны. На выгоревшей ткани остались неровные темные полоски.

— Ты его, Витя, убей, хорошо?

Витька за плечи стал разворачивать мальчика к себе, но тот вывернулся и, тяжело дыша, отодвинулся, уставясь в мелькающее в просвете между стен море. Только затылок напряжен так, что волосы торчат ежовой щетиной, и уши пламенеют от солнца.

— Вась, что ты говоришь такое? Как это убей? Преступление это. И потом, что же теперь, всех через одного убивать?

— Его только.

Море дразнило, кололо глаза, дышало коротко и сильно холодным ветром. Витька накинул капюшон и прислонился к белой стене.

— Значит так, послушай, друг. За то, что сказал, спасибо, буду знать. И тебе обещаю, что смогу — все сделаю. Для тебя и для нее. Идет? Чего бурчишь?

— Идет, — отозвался Васька.

— Тогда дай пять.

— На, — Васька протянул испачканную кровью ладонь. Витька шлепнул, испачкав свою.