— Вико! — с нескрываемым восторгом воскликнул Лоренцо.

Они обнялись. Лодовико и меня вспомнил, но наиболее памятным событием поездки во Флоренцию для него стало потрясающее sacre rappresentazione, которое Леонардо устроил в соборе Святого Духа. Тогда мы все чудом спаслись из огня.

— Его Святейшество, — объявил служитель.

Мы все встали. Иннокентий оказался высок ростом и даже красив, если бы не мягкость, явно проступавшая в его чертах — та, что Родриго прозвал «кроличьей». Я не удивилась богатству папской мантии и обилию на нем драгоценностей, но жесты понтифика, каждый из которых походил на обременительное дарование благодати, действовали мне на нервы.

Мы все по очереди подошли и засвидетельствовали Папе свое почтение. Опускаясь перед Иннокентием на колени и целуя перстень на его благоухающем пальце, я осознавала собственное двоедушие и гадала, глядя на Лоренцо, столь же ненавистен ему этот неизбежный ритуал или нет. Расценивал он Папу как будущего союзника или как смертельного врага наподобие Сикста?

Затем Иннокентий пригласил всех к столу и, дважды хлопнув в ладоши, вызвал в обеденный зал торжественную вереницу слуг, внесших первую смену блюд, коих, как я рассчитывала, ожидалось множество, — жареных голубей и сливовый пирог, сдобренный мускатным орехом.

Разговор за ужином тек будто бы сам собой, чему немало способствовали Родриго и Асканио. Всем стало очевидно, что понтифик и шагу ступить не может без рекомендаций своих кардиналов. Его выспренние манеры ничего не стоили: собственным мнением Папа обзавестись не удосужился. Кардиналы, напротив, блистали умом и восхитительным тактом и ни разу не позволили себе ни снисходительности, ни высокомерия в его адрес. При любом удобном случае они наперебой превозносили Лоренцо и его наипрекраснейшую республику и расписывали Иннокентию преимущества прочного союза Флоренции с Миланом.

Понтифик в беседе неоднократно намекал Лоренцо, чтобы тот выполнил его пожелание и прислал в Ватикан кого-нибудь из флорентийских «превосходных мастеров» для осуществления папских строительных замыслов, но Il Magnifico всякий раз искусно уходил от ответа, предпочитая вначале добиться того, для чего сам прибыл в Рим.

— Тысячи евреев нынче бегут из Испании, спасаясь от инквизиции, учрежденной королевой Изабеллой, — решительно высказался он, пристально глядя на Иннокентия. — И с обнародованием трактата «Malleus Maleficarum» сожжения ведьм по всей Европе только участились. Я, со своей стороны, хочу заметить, Ваше Святейшество, что все это приметы надвигающейся катастрофы.

Понтифик от гнева пришел в замешательство и залопотал что-то бессвязное. Он, безусловно, не ожидал столь резких нападок в первый же день пиршества.

— Уверяю вас, Ваше Святейшество, что Лоренцо не имел в виду ничего для вас обидного, — поспешно произнес кардинал Сфорца.

У кардинала Борджа тоже был запасен целительный бальзам для самолюбия понтифика.

— Я думаю, Ваше Святейшество, что наш друг Лоренцо тем самым высказал свое заветное пожелание. Он искренне надеется, что упомянутые им бедствия не лягут темным пятном на ваше правление и ваше доброе имя.

Перекошенное лицо понтифика понемногу разгладилось и успокоилось.

— Мне вовсе не желательно войти в историю убийцей и гонителем, — признался он.

— Конечно нежелательно, — поддержал его Лоренцо и вкрадчиво продолжил:

— Вам лучше запомниться людям мироносцем, подателем справедливости, Папой, возвратившим Риму его былую славу. И вы добьетесь своего. — Лоренцо ослепительно улыбнулся. — А помогут вам в этом лучшие флорентийские живописцы и архитекторы. Я с готовностью вышлю их к вам!

Теперь разулыбался понтифик, обескуражив гостей видом потемневших гнилых зубов. Как бы там ни было, Лоренцо смог настоять на своем. Вдобавок он заручился поддержкой двух кардиналов, имевших на Папу исключительное влияние, и доставил минутную радость самому Папе. Возможно, то была не последняя стычка, но первый вечер закончился несомненной удачей.

На следующее утро Папа был на чрезвычайном подъеме. Он поторопил нас с завтраком, чтобы тотчас перейти к обязательному осмотру его владений.

Вначале мы посетили капеллу, сооруженную прежним понтификом и им же именованную в честь себя Сикстинской. Мне она показалась довольно тесной и заурядной. Если Иннокентий действительно желал прославиться, то без даровитых флорентийских мастеров ему явно не обойтись.

Затем нас повели в огромную базилику, выстроенную в форме креста, — ее-то и мечтал переделать нынешний Папа. Пока что она представляла собой обычный храм тысячелетней древности — гулкое здание с пятью приделами, разделенными рядами колонн, напичканное часовнями, молельнями и склепами. Куда ни глянь — повсюду фрески, мозаики, самоцветы, вправленные в серебряные и золотые оклады, статуи и усыпальницы многочисленных захороненных здесь мучеников. Все это не произвело на меня ни малейшего впечатления, но, по правде сказать, что, кроме уныния, могла я ожидать от церкви и от всего с нею связанного?